МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ
НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ УЧЕБНО-НАУЧНЫЙ ЦЕНТР НГУ

А.Штоль
ТУРГЕНЕВ
ДОСТОЕВСКИЙ

О некоторых произведениях классиков
в школьном курсе русской литературы
(из опыта чтения и преподавания)

Серия:  СПЕКТР
Выпуск 2   часть 1
Новосибирск
2012
УДК 821.161
ББК 83.3я72

Ш92

Штоль А. А.  Тургенев, Достоевский  О некоторых произведениях классиков в школьном курсе русской литературы  (из опыта чтения и преподавания): Учеб. пособие. Новосибирск: НГУ, 2012. 72 с.

                                                   © Новосибирский государственный  
                                                       университет, 2012
                                                   ©  СУНЦ НГУ, 2012
                                                   ©  Штоль А.А., 2012

 «Отцы и дети»:
роман, лишённый эпиграфа

В рукописи роману был предпослан эпиграф (снят): 
    Молодой человек (человеку средних лет): В вас было содержание, но не было силы. Человек средних лет: А в вас – сила  без содержания.  (Из современного разговора)
(по:  П .Г. Пустовойт    Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети».
 Литературный комментарий.  Объяснения по главам.  I-II)
   
 Пожалуй, и правильно автор опубликовал роман без эпиграфа. Он задаёт односторонний, упрощённый взгляд на его героев.

Ну а я к своим заметкам что-то вроде эпиграфа дам.
Тургенев об «Отцах и детях» в письме М. М. Стасюлевичу  (22.12.1876), где-то подводя итоги (позднее из известных его текстов были написаны только «Стихотворения в прозе»):
  «…изо всего моего литературного прошлого я имею причины быть довольным именно этой повестью».

Роман писался с августа 1860 года по июль-август 1861; 
«перепахивал» его автор (выражение Тургенева из письма М. Н. Каткову 30. 10. 1861) по январь 1862 года. 
Опубликован в «Русском вестнике» в феврале 1862 г.;
отдельное издание (с изменениями) – сентябрь 1862 г. 

О чуткости писателя к общественным подвижкам писал ещё до этого Н. А. Добролюбов в статье «Новая повесть  г.Тургенева» ("Современник", 1860, No 3; в собрании сочинений Добролюбова 1862 г. – «Когда же придёт настоящий день»):
    «Он быстро угадывал новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное сознание, и в своих произведениях непременно обращал (сколько позволяли обстоятельства) внимание на вопрос, стоявший на очереди и уже смутно начинавший волновать общество».
Теперь же реакция общества была особенно бурной.

«Я не запомню, чтобы какое-нибудь литературное произве-дение наделало столько шуму и возбудило столько разговоров, как повесть Тургенева «Отцы и дети». Можно положительно сказать, что «Отцы и дети» были прочитаны даже такими людьми, которые со школьной скамьи не брали книги в руки…»
Е. Я. Панаева  Воспоминания 
написаны в конце восьмидесятых годов и печатались в “Историческом Вестнике” в 1889 г.

«Эта повесть попала в настоящий момент нашей жизни, словно масло на огонь…  Я во всяком случае не раскаиваюсь, хотя большая часть молодежи на меня негодует; я даже имею смелость думать, что я принес пользу… 
И.С.Тургенев в письме П. В. Анненкову (8.06.1862)

Полезной эту книгу сочли и демократ Дмитрий Иванович  Писарев (1840–1868), вскоре после написания им статьи «Базаров» арестованный как государственный преступник (2.07.1862) и отсидевший в Петропавловской крепости более четырёх лет,
 и III Отделение Собственной Е.И.В. канцелярии, в отчёте которой сообщалось, что г. Тургенев
«неожиданно для молодого поколения, недавно ему рукоплескавшего, заклеймил наших недорослей-революционеров едким именем «нигилистов» и поколебал учение материализма и его последователей».
И возмущаться романом тоже могли и демократы, и их противники – по разным причинам.
М. Е. Салтыков-Щедрин будто иронически обозначил полюса восприятия образа героя романа так:
«есть ли созданный г. Тургеневым Базаров фига и кари-катура, над которою нужно издеваться, или же он есть идеал, которому нужно подражать?»

О главном герое произведения и его смысле вообще много спорили, писали. 
Информативно здесь названное пособие П. Г. Пустовойта.
Я хочу о книге Тургенева сказать мне интересное и нужное. 
1. Кирсановы как сливки дворянства

Из письма Тургенева К. К. Случевскому (апрель 1862):
          «Вся моя повесть направлена против дворянства как передового класса. Вглядитесь в лица Николая Петровича, Павла Петровича, Аркадия. Слабость и вялость или ограни-ченность. Эстетическое чувство заставило меня взять именно хороших представителей дворянства, чтобы тем вернее доказать мою тему: если сливки плохи, что же молоко? <…> Они лучшие из дворян – и именно потому и выбраны мною, чтобы доказать их несостоятельность».  
«Все истинные отрицатели… более чутки к требова-ниям народной жизни».

Николаю Петровичу 44 года, как говорит его сын Аркадий.
В 18 лет Николай помещён отцом в университет, вышел из него кандидатом в 1835 году, значит, около 21 года (тогда срок обучения был 3 года, на медицинском факультете 4). Видимо, конца 1814 г.р.
Сын его Аркадий, судя по всему, 1837 г.р. 
«Мне минул двадцать третий год»,– говорит он Кате; но разве что только пошёл. Родители Николая умерли к концу 1835 года, и он женился, «как только минул срок траура» (а это год). 
Аркадий не мог родиться ранее лета 1837 года. В 1847 году его мать умерла (для его отца «десять лет прошло как сон»). 
В университете он 4 года (таким теперь стал срок обучения); видимо, с обычных 18 лет (с осени 1855 года).  
Павел Петрович. «На вид ему было лет сорок пять».
Братья – погодки, родились они вскоре после Отечественной войны 1812 года.
Николай имеет университетское образование; 
знает французский и немецкий языки.
   «Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завёл, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями…»
Павел имеет элитное военное образование
(в Пажеский корпус принимали детей особ генеральского чина; выпускники – в год один класс – почти все направлялись в гвардию); 
знает французский и английский языки.
«Меня все знают за человека либерального и любящего прогресс». 
Аркадий только что окончил университет, кандидатом. 
Думает о преобразованиях, о том, что «всякий из нас должен способствовать»  благу российского мужика…
Университетское образование имело ≈ 8 % дворян-мужчин (дворянки его не имели). 

  В 1859 г. в России 75 млн. населения.
Потомственных дворян было примерно 600 тысяч человек; личных дворян мужского пола несколько менее 100 тысяч (жена личного дворянина была дворянкой, дети – нет).  
  Взрослых мужчин-дворян – видимо, около 300 тысяч. 
  В сороковых-пятидесятых годах 19 в. все университеты России (Московский – с 1755 года, С-Петербургский – с 1819, 
  Казанский – с 1804,  Харьковский – с 1805, Киевский – с 1833 
 (был ещё Дерптский  [Тартуский]; основан в1632,  восстановлен при Александре I в 1802, но он немецкоязычный)
 вместе давали в среднем не более тысячи выпускников в год;
 за предыдущие годы правления Николая I примерно вдвое меньше.
   Т.о., с университетским образованием в России тогда было ≈ 25 тысяч человек.  Примерно 1 на 3000 жителей.

Кирсановы – люди сравнительно очень образованные;
стремящиеся быть вровень с требованиями века;
честные, незлые (Николай Петрович «добряк», по оценке Базарова);
сердечно привязанные к своим близким, вообще спо-собные на серьёзное чувство – 
как же не «сливки»?
Чем же они плохи?
И ещё слова Тургенева из того же письма: «Н. П. это –  я…»

Критик Писарев  в статье «Базаров» (1862) пишет:
   «…они люди хорошие, но об этих хороших людях не пожалеет Россия; в них нет ни одного элемента, который действи-тельно стоило бы спасать от могилы и от забвения, а между тем есть и такие минуты, когда этим отцам можно полнее сочувствовать, чем самому Базарову».

Ну, о ком вообще может пожалеть Россия – вопрос тот ещё. 
А. А. Блок о себе (из письма К. Чуковскому от 26 .05.1921):
    «Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросёнка». 
И какие «элементы» стоит «спасать от могилы», если просто  хорошие – этого мало? 
«Слабость и вялость или ограниченность»… Ну если Кирсановых так можно приложить – то кто явно лучше их? 
Как-то давно принц датский Гамлет сказал: «Если обходиться с каждым  по  заслугам,  кто  уйдет  от порки?» (перевод  Б. Пастернака).

Похоже, Тургенев считает, что на будущее более работают «истинные отрицатели», ибо они «более чутки к требова-ниям народной жизни» и тем перспективнее для прогресса. 
И Базаров в разговоре с Павлом Петровичем практи-чески утверждает, что его отрицательное направление, нигилизм, «вызвано… народным духом». 

Вот с этим понятием и будем разбираться.
Что это – и зачем нужно этой жизни?

Сначала уточним фактические данные о его носителе. 
Евгению Базарову, видимо, лет 27.
Своего младшего друга 22-летнего Аркадия он называет птенцом.
 Базаров и Одинцова воспринимают друг друга как ровесники.
Анна Сергеевна говорит ему: «Мы оба уже не первой молодости, особенно я». Скорее он чуть моложе (учтём «особенно»; хотя не исключено и женское кокетство от противного, но ей оно вроде не очень свойственно).
   Анне было 20 лет, её сестре Кате 12, когда умер их отец (мать скончалась раньше). Потом она вышла замуж за Одинцова и прожила с ним «лет шесть»; теперь «ей пошёл двадцать девятый год» (глава XIV). Тогда Кате лет 20 (автор представляет её при первом появлении на глазах молодых людей и читателей как «девушку лет восемнадцати».
Отцу Базарова, кстати, шестьдесят второй год. 
Учиться в ВУЗе Базаров, сын полкового лекаря, мог начать не рано.
Представляет его своему отцу Аркадий так:
– Главный предмет его – естественные науки. Да он всё знает. Он в будущем году хочет держать на доктора.
 – А! он по медицинскому факультету,– заметил Николай Петрович...
Аркадий учился в Петербургском университете; он и Базаров приехали в имение Кирсановых из столицы.
В Петербургском университете тогда не было медицинского факультета; есть мнение, что Базаров учился в Медико-хирур-гической академии, в которой учились и герои Чернышевского (открыта в 1800 г.; с 1881 г. и по сей день – Военно-медицинская академия).
Хотя: Писарев пишет, что он «содержал себя в университете собственными трудами» (статья «Базаров»). Критик окончил Петер-бургский университет (историко-филологический факультет); так что о специальностях, даваемых университетом, мог  иметь представление.
В нём было естественное отделение физико-математического факультета; в 1870-х годах там преподавал И.М.Сеченов и учился И.П.Павлов (но это будет лет через 20).
А познакомиться с Аркадием Базаров мог не в alma mater, а в каком-нибудь кружке, где общались студенты.
Где-то там с ним познакомился и Ситников; возможно, тоже учившийся в университете.
Думаю, учебное заведение Базаров не только что окончил.
Должно пройти хоть года два, чтобы он мог «держать на доктора».

По «Положению об ученых степенях» от 1844 года их было 4: 
действительный студент (окончивший курс) – кандидат (окончивший курс с отличием или защитившийся на это звание через год) – магистр – доктор (на эти степени надо было защищать диссертации, отделённые от предыдущей промежутком min. в один год).

Хотя Чернышевский пишет о своих героях («Что делать?»):
   «Они должны были в этом году кончить курс и объявили, что будут держать… экзамен прямо на степень доктора медицины; теперь они оба работали для докторских диссертаций и унич-тожали громадное количество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему…» 
Т.е. можно было пропустить степень магистра? Или только у медиков? 
Сам-то Чернышевский закончил университет в 1850 году, а магис-терскую диссертацию защитил в 1855 (до докторской дело не дошло).

2. Нигилизм Базарова

1) В 5-й главе Кирсановы выясняют значение этого слова. 
– Нигилист, – проговорил Николай Петрович. – Это от латинского nihil, ничего, сколько я  могу судить; стало быть, это  слово означает человека, который... который ничего не признает?
– Скажи: который ничего не уважает, – подхватил Павел Петрович…
– Который ко  всему  относится с  критической точки зрения, – заметил Аркадий.
– А это не все равно? – спросил Павел Петрович.
– Нет, не все равно. Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уваже-нием ни был окружен этот принцип.

 В Средние века было учение нигилизм, отвергавшее человеческое естество Христа. Предано анафеме папой Александром III в 1179 г. 
 В русской литературе слово нигилисты впервые было употреблено Н. И. Надеждиным в статье «Сонмище нигилистов» (журнал «Вестник Европы», 1829) в значении отрицателей по невежеству.  
В 1830-е годы его употребляли Н. А. Полевой, В. Г. Белинский, М. Н. Катков; но оно не стало популярным.
Впечатление, произведённое «Отцами и детьми», сделало крылатым и слово «нигилист». Западные источники при объяснении его ссыла-ются на Тургенева.
Смысл его при этом стал во многом иным и неоднозначным.

Словарь Даля (1-е изд. 1861−68; второе изд. СПб. 1880−82):
Нигилизм – безобразное и безнравственное ученье, отвергаю-щее всё, чего нельзя ощупать.
Толковый словарь русского языка Ушакова (1934−1940):
Нигилизм 1) образ мыслей нигилиста (историч.),
2) голое отрицание всего, логически не оправданный скептицизм.
Нигилист – в устах реакционеров 60-х гг. 19 века в России – название человека прогрессивного, радикально-демократического образа мыслей.
Викисловарь  (http://pioss.net/blog/termins):
Нигилизм – отрицание общепринятых ценностей: культуры, идеалов, моральных и правовых норм, авторитетов и т. п. 
Во второй половине XIX века нигилистами в Российской империи стали называть молодых людей, которые хотели изменить государ-ственный и общественный строй, отрицали религию, проповедовали материализм и атеизм, а также не признавали господствовавшие нормы морали (выступали за свободную любовь и т.п.). 
Думаю, крайний нигилизм («голое отрицание всего, логи-чески не оправданный скептицизм») бессмыслен и потому для здорового сознания невозможен: человек отрицает что-то почему-то.
Важно, какие «общепринятые ценности» и почему отрицаются.  
Одно – если те, что мешают личной выгоде, преуспеянию. 
И многие, имея возможность ради своей выгоды без-наказанно нарушить принятые нравственные нормы, такую возможность используют, вовсе не объявляя себя нигилистами (а часто и не зная этого слова).
Другое – если отрицается то, что обрезает свободу личности, мировосприятия; а для этого надо критически осознавать, что действительно нужно человеку для достой-ной жизни, постигать реальность мира, в котором он живёт, ничего не принимая на веру, не подавляясь авторитетами. Такой нигилизм исходит не из выгоды для тебя лично только, но из пользы для личности вообще, в твоём понимании –  в том числе и для тебя, естественно.
Понятно, что невозможно проанализировать все обще-принятые представления – но нужно критически осмыслить ключевые.
И такой подход не Базаров придумал, он ясно виден уже у Сократа (2-я половина 5 века до н.э.). 
Так понимал слово «нигилизм» и А. И. Герцен (1812−1870): 
«Нигилизм … это безусловная покорность опыту и безропотное принятие всех последствий, какие бы они ни были, если они вытекают из наблюдения, требуются разумом. Нигилизм не превращает что-нибудь в ничего, а раскрывает, что ничего, при-нимаемое за что-нибудь, – оптический обман и что всякая истина, как бы она ни перечила фантастическим представлениям,– здоровее их и во всяком случае обязательна». 
(статья «Ещё раз Базаров»,1868 г.)
Базаров с очевидностью не отрицает всё огульно; в самом начале (глава VI) он говорит: «Чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все».
Что, почему и насколько обоснованно отрицает Базаров – и что для него «дело», с чем он соглашается?
2)  Посмотрим по тексту романа, что отрицает Базаров.

а) Отрицает значение искусства. Он говорит Павлу Петровичу: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта». 
На вопрос же оппонента: «Вы, стало быть, искусства не признаёте?» – отвечает с презрительною усмешкой (глава VI):
«Искусство наживать деньги, или нет более геморроя!»   
Он со смехом изумился, услышав, как отец Аркадия «с чувством, хотя и неопытною рукою», играл «Ожидание» Шуберта: 
«В сорок четыре года человек, pater familias, в …м  уезде – играет на виолончели!» (Глава IX) 

б) Не понимает наслаждения красотой природы, считает это пустяками. Аркадию (глава IX):
    «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник».

 в) Он занимается естественными науками – но при этом говорит: «Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе». (Глава VI)

г) Отрицает «романтическую» сторону любви. Аркадию изъясняет: 
«И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество». (Глава VII)
При этом не считает нужным «узаконивание» этих отношений. Аркадию им сказано (глава IX):
«Ты придаешь еще значение браку; я этого от тебя не ожидал».
И ещё показательно: 
«Базаров был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью… "Нравится тебе женщина, – говаривал он, – старайся добиться толку; а нельзя – ну, не надо, отвернись – земля не клином сошлась". (Глава XVII)
д) Когда Базаров отзывается об одном из соседних помещиков "дрянь, аристократишко", Павел Петрович полагает, что дело не в уничижительном суффиксе, что Базаров «такого же мнения об аристократах», и с ожесением высказывается:
 «Вспомните, милостивый государь… английских арис-тократов. Они не уступают йоты от прав своих, и потому они уважают права других. …Без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе,– а в аристократе эти чувства развиты, – нет никакого прочного основания общественному... bien public, общест-венному зданию. Личность, милостивый государь, – вот главное: человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней всё строится. <…> Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.
 – Позвольте, Павел Петрович, – промолвил Базаров, – вы вот уважаете себя и сидите сложа руки;  какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и то же бы делали». (Глава X)

е) Далее Базаров отрицает принципы и вообще отвле-чённые понятия, отвечая Павлу Петровичу (тот говорит: 
«…аристократизм – принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди):
 «Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы… подумаешь, сколько иностранных... и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны». (Глава X)
И слова оппонента о «логике истории» он называет отвлечённостью.

ж) Ещё важный момент: Павел Петрович уточняет у Базарова после слов того «мы всё отрицаем» (глава Х):
«…не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...
 – Все, – с невыразимым спокойствием повторил Базаров».
Что за этим «всё», что страшно вымолвить?
Вера в Бога, существующая форма правления? 
Для Павла Петровича, полагаю, первое. 
И не думаю, что ему страшно вымолвить – любовь. Он таки не дама.
з) Павел Петрович восклицает: вы не представляете народ: 
    он «…свято чтит предания, он – патриархальный, он не может жить без веры...», а «вы идете против своего народа».
 «– А хоть бы и так? –  воскликнул Базаров. – Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья-пророк в  колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом – он русский, а разве я сам не русский? <…> Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас – в вас или во мне – он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
– А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
– Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам  сказал, что оно… не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?»  
                                                                                      (Глава Х)
Видимо, Базаров считает, что «нигилизм» нужен, чтобы русский человек как-то вышел из своего тёмного состояния.
Возможно, есть некоторая надежда на то, что
«русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения». 
Базаров плохого мнения о нравственных качествах про-стонародья. Несколько ранее он говорит Аркадию (глава IX):
«…работники смотрят отъявленными ленивцами… И добрые мужички надуют твоего отца всенепременно.  Знаешь поговорку: "Русский мужик бога слопает"». 
Павел Петрович, аристократ, готов увидеть в кресть-янском быту «постановление… которое бы не вызывало полного и беспощадного отрицания» – а демократ Базаров нет.
– Я вам миллионы таких постановлений представлю, – воскликнул Павел Петрович, – миллионы! Да вот хоть община, например.
Холодная усмешка скривила губы Базарова.
– Ну, насчет общины, – промолвил он, – поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные штучки.
– Семья, наконец, семья, так, как она существует у наших крестьян!..
– И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же самих не  разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах?»

Община состояла из крестьян одного селения или нескольких соседних селений. Управлялась сельскими сходами, избиравшими старост. 
Имела право собственности на землю: каждый из членов общины получал участок земли (надел) во временное пользование; некоторые земли (выгоны, сенокосы, леса) были в общем пользовании, другие участки (усадьбы) – в подворнонаследственном. Наделы регулярно перераспределялись между крестьянами (переделы). 
Члены общины были связаны круговой порукой по уплате податей: община отвечала за уплату налогов и выкупных платежей всеми её членами. 
Тургенев в письме И. С. Аксакову (22.10.1859): «О мире, об общине, о мирской ответственности в наших околотках никто слышать не хочет…»
Сноха́чество – практика в русской деревне, при которой мужчина, глава большой семьи (живущей в одной избе), состоял в половой связи с младшими женщинами семьи, обычно с женой своего сына (связь свёкра с невесткой, называемой сноха).
Эта практика получила особое распространение в XVIII-XIX веках, сперва в связи с призывом молодых крестьян в рекруты, а затем и в связи с отходничеством, когда молодёжь уходила работать в города и оставляла жён дома в деревне.

3) А есть ли у Базарова положительная программа?

• На вопрос: «В силу чего же вы действуете?»– Базаров отвечает (глава Х):
«Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным… В теперешнее время полезнее всего отрицание – мы отрицаем».
 «– Однако позвольте,– заговорил Николай Петрович. – Вы всё отрицаете, или, выражаясь точнее, вы всё разру-шаете... Да ведь надобно же и строить.
    – Это уже не наше дело... Сперва нужно место рас-чистить». 
Ср. Герцен в предисловии к циклу «С того берега» (1855): «Мы не строим, мы ломаем, мы не возвещаем нового откровения, а устраняем старую ложь» 

• Далее Базаров говорит (глава Х): 
«Во-первых, мы ничего не проповедуем; это не в наших привычках… Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда... А потом мы дога-дались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда… что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парла-ментаризме, об адвокатуре и черт знает о чём, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
– Так, – перебил Павел Петрович, – так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься.
– И решились ни за что не приниматься, – угрюмо повторил Базаров.
Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.
– А только ругаться?
– И ругаться.
– И это называется нигилизмом?
– И это называется нигилизмом, – повторил опять Базаров, на этот раз с особенною дерзостью. <…>
    – Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обли-чителей, честите?  Не так же ли вы болтаете, как и все?
 – Чем другим, а этим грехом не грешны, – произнес сквозь зубы Базаров.
 – Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?
Базаров ничего не отвечал. <…>
– Да вспомните…что вас всего четыре человека с полови-ною, а тех – миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!
– Коли раздавят, туда и дорога,– промолвил Базаров. – Только бабушка еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.
– Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым народом?
– От копеечной свечи, вы знаете, Москва сгорела, – ответил Базаров». 

Причиной пожара 28 июля 1443 г. послужила свеча в церкви Николы на Песках.
29 мая 1737 года Москва горела опять. В огне погибло множество архивных документов, церковное убранство. Про этот пожар говорили, что Москва «от копеечной свечи сгорела» – по преданию, он начался от свечи, поставленной перед иконой в чулане бабкой-служанкой.

Решились ни за что не приниматься и только «ругаться» – такова «программа» нигилистов, как заявляет Базаров. Но явно говорит он так, чтобы отвязаться от «этого барина» – не хотел же его он «распропагандировать». И как можно, бездействуя, «сладить с целым народом»?

• Вот ещё к вопросу о том, собирается ли действовать Базаров – из разговора Аркадия Кирсанова с отцом Евгения, Василием Ивановичем:
«Я уверен… что сына вашего ждет великая будущность...
<…>– Как вы думаете, – спросил Василий Иванович после некоторого молчания, – ведь он не на медицинском поприще достигнет той известности, которую вы ему пророчите?
– Разумеется, не на медицинском, хотя он и в этом отношении будет из первых ученых». (Глава XXI)
А вот из статьи Писарева «Базаров»:
    «Из Базаровых, при известных обстоятельствах, выра-батываются великие исторические деятели… они всегда готовы променять одну сферу деятельности на другую, более широкую и более занимательную... Если представится другое занятие, более интересное, более хлебное, более полезное, – он оставит медицину, точно так же как Вениамин Франклин оставил типографский станок».
Упоминание этого имени вполне недвусмысленно.

Benjamin Franklin (1706–1790) –  учёный, журналист, издатель, дипломат, политический деятель.  Один из лидеров войны за независимость США и отцов-основателей этой страны.

Из письма Тургенева Случевскому (апрель 1862) о Базарове: «…если он называется нигилистом, то надо читать: революционером».   
• Вот примечательный разговор Базарова с Одинцовой (глава XVI):
«…Изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи как телом,  так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною березой…
Анна Сергеевна покачала головой.
 – Деревья в лесу,– повторила она. – Стало быть, по-вашему, нет разницы между глупым и умным человеком, между добрым и злым?

«Люди что деревья в лесу»... 
Художник, однако, наш нигилист – залепил образ.
Пусть где-то все мы по-своему деревья, но биологический подход к сознанию, нравственным качествам людей очевидно недостаточен. Базаров, похоже, выдвигает его в противовес романтическим представлениям о природе человека.
И это помогает ему надеяться на успех дела: ведь тогда   общество можно так же возделывать, как зелёные насаждения…

 – Нет, есть: как между больным и здоровым. Легкие у чахоточного не в том положении, как у нас с вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безоб-разного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не будет».

Исправить общество – его цель, видимо.
А для этого надо очистить головы людей «от всяких пустяков, которыми сызмала набивают» их – чему и служит «нигилизм».

4) Но как встраивается в эти представления о Базарове сказанное им Аркадию по приезде к своим родителям:                                                             
«…Ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старо-сты Филиппа, – она такая славная, белая, – вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у послед-него мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?
 – Полно, Евгений... послушать тебя сегодня, поневоле согласишься с теми, которые упрекают нас в отсутствии принципов…
 – Принципов вообще нет – ты об этом не догадался до сих пор! – а есть ощущения. Все от них зависит… Например, я: я придерживаюсь отрицательного направления – в силу ощущения. Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен – и  баста! Отчего мне нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? – тоже в силу ощущения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не всякий тебе это скажет, да и я в другой раз тебе этого не скажу. (Глава XXI)
 Злость на «последнего мужика» можно объяснить психи-ческим состоянием Базарова в это время: обидно стараться для других, когда у самого в жизни нет и не будет желаемого.
(Маяковский позднее: «А мне-то когда? А мне-то что ж?»)

   Ощущение – простейший психический процесс, отражение отдельных свойств и состояний внешней среды, возникаю-щее при непосредственном воздействии на органы чувств.

Но тут ещё утверждение, что «принципы» на самом деле есть «ощущения»; т.е. свойства психики человека, что-то природное (и на его основе стоящее), а не осо-знанное стремление к пользе для общества… 
Раздражение героя видно и в том, как и почему это сказано; а какая-то правда в таком утверждении есть? 
Может ли стать действительным отрицателем тот, кто по своей природе человек мягкий (а то и где-то вялый)?
 Ведь отходит от Базарова не хищный Аркадий.
Видимо, в Базарове сошлось то природное и созна-тельное, что сделало его нигилистом.
3. «Нигилизм Базарова»: комментарий 

Важно: нигилизм – идейно не главная установка Базарова; польза – вот что он ставит во главу угла. 
А польза чего-то проверяется практикой; потому Писарев называет героя Тургенева эмпириком.
 «Относиться с критической точки зрения» к принятым представлениям, не принимая их на веру, всегда невредно – но в теперешнее время Базарову это видится особенно важным для исправления общества.
Тогда надо разобраться, насколько для него полезно очищаться от того, что отвергает Базаров.

1) В искусстве и наслаждении красотой природы Базаров вроде не видит пользы.
Есть ли у такой точки зрения какое-то разумное обоснование?
Д. И. Писарев, для которого Базаров в целом свой (Герцен  в статье «Ещё раз Базаров», 1868 г.: «Писарев… в Базарове узнал себя и своих»), тут с ним таки не согласен (статья «Базаров»):
«Базаров завирается… Он сплеча отрицает вещи, которых не знает или не понимает; поэзия, по его мнению, ерунда; читать Пушкина – потерянное время; заниматься музыкою – смешно; наслаждаться природою – нелепо. Очень может быть, что он, человек, затертый трудовой жизнью, потерял или не успел развить в себе способность наслаждаться приятным раз-дражением зрительных и слуховых нервов, но из этого никак не следует, чтобы он имел разумное основание отрицать или осмеивать эту способность в других....<…>
Природа – мастерская, и человек в ней – работник, – с этой мыслью я готов согласиться; но, развивая эту мысль дальше, я никак не прихожу к тем результатам, к которым приходит Базаров. Работнику надо отдыхать, и отдых не может ограни-читься одним тяжелым сном после утомительного труда.<…> Последовательные материалисты... не отказывают подёнщику в чарке водки... Они смотрят снисходительно даже на нарушения должной меры, хотя признают подобные нарушения вредными для здоровья .<…> Чем больше будет в жизни безвредных источников наслаждения, тем легче будет жить на свете…»
Любопытно по этой теме высказывается Н. Н. Страхов («И. С. Тургенев. Отцы и дети». Русский вестник, 1862 г. № 2):
«Г. Писарев, по-видимому, признает искусство, а на самом деле он его отвергает, то есть не признает за ним его настоящего значения. Базаров прямо отрицает искусство…потому, что глубже понимает его. Очевидно, музыка для Базарова не есть чисто физическое занятие, и читать Пушкина не все равно, что пить водку.<…> В мелодии Шуберта и в стихах Пушкина он ясно слышит враждебное начало…
В чем же состоит эта сила искусства, враждебная Базарову? <…>
Искусство есть идеализм, созерцание, отрешение от жизни и поклонение идеалам; Базаров же реалист, не созерцатель, а деятель, признающий одни действительные явления и отрицающий идеалы.<...> 
Что значит, например, мелодия Шуберта? Попробуйте объяс-нить, какое дело делал художник, создавая эту мелодию, и какое дело делают те, кто ее слушает? <...> Что-нибудь одно из двух: или тот, кто предается наслаждению музыкой, занимается совер-шенными пустяками, физическим ощущением; или же его восторг относится к чему-то отвлеченному, общему, беспредельному и, однако же, живому и до конца овладевающему человеческой душою <...>
Искусство имеет притязание и силу становиться гораздо выше приятного раздражения зрительных и слышательных нервов; вот этого-то притязания и этой власти не признает законными Базаров». 
Я тоже не признаю их вполне законными – если за этим “выше” стоит нечто как будто мистическое, как у Страхова. Думаю, Базаров посмеялся бы над мнением, что он опасается такой силы, – зря он реалист, что ли. Так что изъяснитесь удовлетворительнее, что имеется в виду. 

Вопрос о сути, назначении искусства – из самых непростых.

Слово искусство отмечено с 17 века; произведено от ст.-сл. искусъ: "испытание; попытка, проба"; исходное значение – опыт как результат «искуса», приобретённое умение.
 В значении художественное творчество слово употребля-ется с конца 18 века (не теряя и значение умение; ср. искусный).
В древнерусском языке было слово художество с веером значений: опытность, знание, ремесло, искусство, лукавство (от хѫдогъ "опытный, искусный"; исходным считают готское handus  "рука").  

   Теодо́р Адо́рно (1903-69), философ, композитор: «В наше время считается общепризнанным, что из всего, так или иначе касающегося искусства, ничто более не может считаться общепризнанным» 

 «…Любопытная судьба переводной брошюры под именем М. Ротшильда “Искусство наживать деньги способом простым, приятным и доступным всякому” (Спб., 1849) весьма примечательна. Оригиналом ее послужила 70-страничная книжка французского литератора В. Даккета “L’art de gagner l’argent…” (Paris, 1848) – литературная  мистификация… Автором ее значился некий мифический Ротшильд с именем ветхозаветного Мельхиседека, банкира из древнего Капернаума, что в Галилее; сообщалось, что французский перевод с последнего издания на иврите сделан будто бы самим Натаном Мудрым…» (12 век) При издании книги в России всё это опустили, оставив одно лишь привлекающее имя Ротшильда.
Лев Бердников «Банкир-миллионщик в русской культуре XIX века»
http://berkovich-zametki.com/2012/Starina/Nomer3/Berdnikov1.php
Кстати, основателем династии Ротшильдов является Майер Ротшильд (1744–1812)
  «Нет более геморроя!» – книга немецкого доктора Макензи.
 Перевод с седьмого издания. СПб., 1846.

Базаров иронизирует: «Искусство наживать деньги, или нет более геморроя!» Здесь искусство – явно шарла-танское умение наживаться на человеческом легковерии.
Неужели Базаров считает, что всё вообще искусство таково – и художественное творчество полезно лишь тем, кто им кормится?

Вообще и упрощённо говоря, видят такие роли искусства:
– форма познания мира;
– обслуживание социальных потребностей, воздействие на общество;
– удовлетворение эстетических потребностей.
   
Какое-то познавательное значение искусства Базаров признаёт. В разговоре с Анной Одинцовой он говорит (глава XVI):
«Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме, а вы мне заметили, что это меня занять не может. Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла… но эти виды могли меня заинтере-совать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например.<…> Рисунок наглядно представит мне то, что в книге изложено на целых десяти страницах».
В те же годы Николай Чернышевский писал
(в диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности, 1855 г.):
   «…Кроме воспроизведения, искусство имеет еще другое значение – объяснение жизни…<…>…Поэт или художник, не будучи в состоя-нии перестать быть человеком вообще, не может, если б и хотел, отказаться от произнесения своего приговора над изображаемыми явлениями; приговор этот выражается в его произведении,– вот новое значение произведений искусства, по которому искусство становится в число нравственных деятельностей человека. <…> Тогда художник становится мыслителем, и произведение искусства, оставаясь в области искусства, приобретает значение научное». 
    «Содержание, достойное внимания мыслящего человека, одно только в состоянии избавить искусство от упрека, будто бы оно – пустая забава».
Что может сказать наш нигилист против искусства при таком понимании его роли? И когда Базаров говорит об исправлении общества, он должен думать о способах воздействия на него. Чем можно тут заменить искусство слова, особенно в России?
  Чернышевский утверждал в «Очерках гоголевского периода русской литературы», статья 9 (1856 г.):
«Литература у нас пока сосредоточивает почти всю умст-венную жизнь народа, и потому прямо на ней лежит долг заниматься и такими интересами, которые в других странах перешли уже, так сказать, в специальное заведывание других направлений умст-венной деятельности. В Германии, например, повесть пишется почти исключительно для той публики, которая не способна читать ничего, кроме повестей… У нас не то: повесть чита-ется и теми людьми, которые в Германии никогда не читают повестей, находя для себя более питательное чтение в различных специальных трактатах о жизни современного общества.<…> Поэт и беллетрист не заменимы у нас никем. Кто кроме поэта говорил России о том, что слышала она от Пушкина? Кто кроме романиста говорил России о том, что слышала она от Гоголя?»
На это Базаров, наверное, мог бы ответить: а что такого нужного для России сказал Пушкин?
Вспомним мнение Писарева («Пушкин и Белинский», 1865 г.):
Критик пишет, что в романе «Евгений Онегин» «поэт становится лицом к лицу с современной действительностью, старается вдуматься в нее как можно глубже и, по крайней мере, не истощает своей фантазии в эффектных, но совершенно бесплодных изображениях младых черкешенок, влюбленных ханов, высоконравственных цыган и неправдоподобно гнусных изменников»; но с высокой оценкой романа Белинским не согласен.
«Весь «Евгений Онегин» – не что иное, как яркая и блестящая апофеоза самого безотрадного и самого бессмысленного statusquo. Все картины этого романа нарисованы такими светлыми красками, вся грязь действительной жизни так старательно отодвинута в сторону..»
Какая же это энциклопедия русской жизни?
«…Вопросы, которые необходимо должны быть поставлены и решены в энциклопедии общественной жизни, могут быть затро-нуты только тогда, когда средоточием всей картины будет сделан боец и работник, а не сонная фигура праздношатающегося шалопая».
Писарев спорит с Белинским, писавшим, что в своём романе
 “Пушкин является не просто поэтом только, но и представителем впервые пробудившегося общественного самосознания”.
«Вместо того, чтобы сказать читателю, как пуст, ничтожен и смешон мой Онегин, убивающий своего друга в угоду дуракам и негодяям, Пушкин говорит: «И вот на чём вертится мир!», точно будто бы отказаться от бессмысленного вызова значит нарушить мировой закон... Пушкин всеми силами своего таланта усыпляет то общественное самосознание, которое истинный поэт должен пробуждать и воспитывать своими произведениями. Сваливая на общие причины, на неумолимую судьбу, на мировые законы вину позорных ошибок, от которых каждый умный и энергический человек может уберечься силами своей собственной личности, Пушкин оправдывает и поддерживает своим авторитетом робость, беспечность и неповоротливость индивидуальной мысли».
Белинский считал, что Пушкин ограничен представлениями его класса (“Он нападает в этом классе на всё, что противоречит гуманности, но принцип класса для него – вечная истина”), однако предпочитает ценить то новое общественно значимое, что даёт поэт, а не упрекать за то, чего у него быть не могло, – Писарев же считает, что сейчас авторитет Пушкина только во вред тому, что может полезного  дать искусство как средство борьбы за новое.
«…Реалисты, сражаясь за свои идеи, поставлены в необходимость посмотреть повнимательнее, с своей точки зрения, на те старые литературные кумиры и на те почтенные имена, за которые прячутся наши…гонители».
При этом Писарев противопоставляет Пушкину Гоголя – 
последнему отдаёт решительное предпочтение и Чернышевский.
Пушкин стал где-то знаменем чистого искусства – и потому как-то «ареной» и жертвой борьбы между реалистами и эстетиками. 
Писарев не стал вырывать это знамя из рук противника – да махайте им сколько угодно, не страшно, оно никуда не годится – и я вам это таки докажу!..
Тут можно въехать в вопросы истории, психологии, фило-софии – но я только о том, что отношение Базарова к Пушкину и поэтам вообще в корне определяется духом времени. Напомню насмешку Писарева над Пушкиным, который обычно истощает свою фантазию в эффектных, но совершенно бесплодных изображениях…
Может ли быть польза для общества от других плодов словесности – для разговора об этом в романе Тургенева повода не возникает.
 Но не вижу, что мог бы возразить Базаров тому же Писареву, видевшему её так  (статья «Реалисты», 1864 г.):
   «Последовательный реализм безусловно презирает все, что не приносит существенной пользы; но... мы вовсе не говорим поэту: "шей сапоги"… Мы хотим, чтобы создания поэта ясно и ярко рисовали перед нами те стороны человеческой жизни, которые нам необходимо знать для того, чтобы основательно размышлять и действовать. <…>
   Истинный, "полезный" поэт должен знать и понимать все, что в данную минуту интересует самых лучших, самых умных и самых просвещенных представителей его века и его народа. …Поэт, как человек страстный и впечатлительный, непременно должен всеми силами своего существа любить то, что кажется ему добрым, истинным и прекрасным, и ненавидеть святою и великою ненавистью ту огромную массу мелких и дрянных глупостей, которая мешает идеям истины, добра и красоты облечься в плоть и кровь и превратиться в живую действительность.<…> Поэт – или великий боец мысли, бес-страшный и безукоризненный "рыцарь духа", как говорит Генрих Гейне, или же ничтожный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства».
Эстетические качества произведения искусства демократы того времени видят чем-то служебным – а то даже и вредным, если они становятся самоценными, при отсутствии значимого смысла; бесплодным фиглярством... Так смотрит уже Белинский.
В. Г. Белинский  В. П. Боткину (письмо в декабре 1847): 

Заметим: сам Тургенев ценил свой роман за то, что им принёс пользу…

   «А мне поэзии и художественности нужно не больше, как настолько, чтобы повесть была истина… Главное, чтобы она вызывала вопросы, производила на общество нравственное впечатление».
Другим же видам искусства, кроме литературы, Писарев вообще отказывает в серьёзном значении – именно из-за их «эстетизма» (см. «Реалисты»).
«Я чувствую к  ним глубочайшее равнодушие. Я решительно не верю тому, чтобы эти искусства каким бы то ни было образом со-действовали умственному или нравственному совершенствованию человечества. <…>
Впрочем, отрицать совершенно практическую пользу живописи мы, конечно, не решимся. Черчение планов необходимо для архитек-туры. Почти во всех сочинениях по естественным наукам требуются рисунки. <…> Но ведь ни Рембрандт, ни Тициан не стали бы рисовать картинки для популярного сочинения по зоологии или по ботанике. А уж каким образом Моцарт и Фанни Эльслер, Тальма и Рубини ухитрились бы пристроить свои великие дарования к какому-нибудь разумному делу, этого я даже и представить себе не умею».
[Эльслер – балерина; Тальма – актёр; Рубини – певец]
Но Писарев и не возражает против такого рода занятий. 
«Свобода и терпимость прежде всего! Им нравится дуть в флейту, или изображать своею особою Гамлета, принца датского, или пестрить полотно масляными красками, а мне нравится доказывать насмешливым тоном, что они никому не приносят пользы и что их не за что ставить на пьедесталы. А забавам их никто мешать не намерен. За шиворот их никто не тянет на полезную работу. Весело вам – ну, и веселитесь, милые дети!»

Нетерпимее здесь оказывается пожилой Лев Толстой.
В статье «Что такое искусство?» (1897 г.) он проходится по представлениям многочисленных эстетиков и делает вывод:  
«…Мы получили из существующих эстетик ответы, которые все сводятся к тому, что цель искусства есть красота, красота же познаётся наслаждением, получаемым от нее, и что наслаждение искусством есть хорошее и важное дело. То есть что наслаждение хорошо потому, что оно наслаждение. Так что то, что считается определением искусства… есть только уловка для оправдания как тех жертв, которые приносятся людьми во имя этого вообра-жаемого искусства, так и эгоистического наслаждения и безнравственности существующего искусства.(IV)<…> 
Жить так, как живут богатые праздные люди, в особенности женщины… нельзя было бы, если бы не было того, что называ-ется искусством, не было бы того развлечения, забавы, кото-рая отводит этим людям глаза от бессмысленности их жизни, спасает их от томящей их скуки. Отнимите у всех этих людей театры, концерты, выставки, игру на фортепиано, романсы, романы, которыми они занимаются с уверенностью, что занятие этими предметами есть очень утонченное, эстетическое и потому хорошее занятие… и они… все погибнут от скуки, тоски, сознания бессмысленности и незаконности своей жизни.<…>
…Люди высших классов, все чаще и чаще встречаясь с противо-речиями красоты и добра, ставят высшим идеалом идеал красоты, освобождая себя этим от требований нравственности.(XVII)
Искусство не есть наслаждение, утешение или забава; искусство есть великое дело.<…> Назначение искусства в наше время – в том, чтобы перевести из области рассудка в область чувства истину о том, что благо людей в их единении между собою, и установить на место царствующего теперь насилия то царство божие, то есть любви, которое представляется всем нам высшею целью жизни человечества».(XX)
Для Толстого разнообразные видоизменения в современном ему искусстве – следствие пресыщенности и желания чего-то новенького, соединённое с отрицанием нравственности…
Думаю, эстетические эмоции реальны и значимы.
Ну да, где-то приятное раздражение зрительных и слуховых нервов.
Для нас всегда важно то, чем мы эмоционально греемся, что делает нашу жизнь более наполненной, интересной – для чего же и живём? И вовсе не непременно это поперёк нравственности – при понимании её не упёртом.
Эстетические ценности во многом условны, конвен-циональны, надо помнить об этом – но это не делает их ничтожными.
С другой стороны, нет оснований придавать им какое-то особо высокое значение – чем измеряем? Нравственные мерки тут не подходят. Или работает противопоставление материальное – духовное?  Но часто эмоции считают не духовным, а душевным… Тут тоже можно так зарыться...   
Потребности духа пусть не возвышеннее, по слухам,–
для окружающих безопасней. Экологичнее. Чем и прекрасней.

2)  Пройдёмся по другим отрицаниям Базарова.

В древнерусском языке до 15 века слова наука ( с -а) нет. Есть (с 11 века):
ﻻкъ – учение; наﻻкъ – научение; наставление; знание; навык, привычка. 
Наука  в значении "система знаний" отмечается с XVIII в. 
Современник Базарова В. И. Даль определяет значение слова НАУКА так: 
учение, выучка, обучение. Отдать кого, пойти, или взять кого в науку;
чему учат или учатся; всякое ремесло, умение и знание;
но в высшем значении зовут так не один только навык, а разумное и связное знание: полное и порядочное собрание опытных и умозрительных истин какой-либо части знаний; стройное, последова-тельное изложение любой отрасли, ветви сведений.
Наука в современном понимании в Европе существует с конца 16 в.
   Сфера человеческой деятельности, направленной на получение и систематизацию объективных знаний о мире; также отдельная отрасль такой деятельности по производству знаний (напр., физика). 

в) Он отрицает науку, признавая, что есть науки, как есть ремёсла.    Как это понимать?
 Интересно, что слова искусство и наука сходятся в исконных значениях знание, ремесло…
Для Базарова нет науки вообще, для многих понятия высокого (ибо это явление области духа) – у него отвра-щение к красивому и отвлечённому; для него наука не идол, которому служат, а конкретное, обыденное занятие, каких много (так видели искони).
Работать надо – как любому, для которого его дело – ремесло. Шей сапоги, паши, режь лягушек, считай градусы в треугольнике… А наукой вообще заниматься невозможно.
г) Отрицание Базаровым романтической любви неожи-данно для него отрицается его собственным чувством.
«Нравится тебе женщина, – говаривал он, – старайся добиться толку; а нельзя – ну, не надо, отвернись – земля не клином сошлась». Одинцова ему нравилась…но он скоро понял, что с ней «не добьёшься толку», а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил. Кровь его заго-ралась, как только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной Сергеевной он еще больше прежнего высказывал свое равнодушное презрение ко всему романтическому; а оставшись наедине, он с него-дованием сознавал романтика в самом себе». (Глава XVII)
Возмущён собой потому, что так глупо, безумно влюбился. 
«Мужчине некогда заниматься такими пустяками; мужчина должен быть свиреп, гласит отличная испанская поговорка». (Глава XIX).
Он и далее может называть любовь вздором – потому именно, что она способна испортить жизнь, нужную для дела; а разве это не глупо? 
Но на собственном опыте убедился – она есть не только физиология, убедился в силе серьёзного чувства.
«Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай Бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно». (Глава XXI)

Иные считают, что Базаров перестал быть нигилистом после того, как в любви оказался как бы романтиком…
Нет, конечно. Евгений осознал, что в этом вопросе был недостаточно опытен, и сделает должные выводы; это всё тот же подход человека, который ко всему относится критически, в том числе и к собственным представлениям.
Сказал же Базаров: «Взялся косить – валяй и себе по ногам». Нормально для истинного нигилиста.
Частное поправляет общее, но не перечёркивает его. 
Писарев о любви Базарова (статья «Реалисты»):
«Искренность Базарова… неподдельность приводят за собою его неудачу…  Эта неподдельность показалась некрасивою…<…>
…А так как женщины дорожат преимущественно красотою… то и оказывается в результате, что они обыкновенно отвертываются от искренних людей и бросаются на шею фразерам или красивым куклам. Чем сильнее человек любит, тем невыгоднее его положение…
<…> Но история Базарова поучительна; он измучен, он же извиня-ется, он же получает великодушное полупрощение, он сам, во все время своего знакомства с Одинцовою, не говорит ей ни одного неприятного или непочтительного слова, он обходится с нею как с святынею, и при всем том его же вся читающая публика обвиняет в нахальстве, в дерзости, в цинизме, в неуважении к достоинству женщины и черт знает еще в каких неправдоподобных гадостях».
Думаю, впрочем, что Одинцова вообще не могла кому-нибудь броситься на шею.
Базаров это видит:
  «…Вы очень любите комфорт, удобства, а ко всему осталь-ному очень равнодушны…<…>…полюбить вы не можете…»
Тургенев солидарен со своим героем (из того же письма Случевскому):
   «Одинцова… это представительница наших праздных, мечтающих, любопытных и холодных барынь-эпикуреек, наших дворянок… Ей бы хотелось сперва погладить по шерсти волка (Базарова), лишь бы он не кусался – потом мальчика по его кудрям – и продолжать лежать вымытой, на бархате». 
И в романе он отчётливо пишет:
 «Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за нее – и  увидала за ней даже не бездну, а пустоту... или безобразие».             
                                         (Глава XVIII)
Нет там образа любви для неё.
Но вспомним впечатления Анны о начале её интимной жизни:
Покойного Одинцова она едва выносила… и получила тайное отвращение ко всем мужчинам, которых представ-ляла себе не иначе как неопрятными, тяжелыми и вялыми, бессильно докучливыми существами».
Где-то не повезло ни ей, ни  Базарову с ней.
Но потом она таки вышла замуж! Захотелось в столицу? Или с перепугу перед одинокой старостью?
И – ведь замуж. А в случае Базарова это невозможно.
д) Павел Петрович говорит: 
«Без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе,– а в аристократе эти чувства развиты, – нет никакого прочного основания общественному... bien public, общественному зданию».
Базаров не говорит, что эти чувства не нужны, – ему самому они очень знакомы; но на чём они основаны и что дают?
О первом высказывается Писарев в статье «Реалисты»:
  «"Я очень хорошо знаю, например,– говорит этот perfect gentleman,– что вы изволите находить смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность, наконец, но это все проистекает из чувства само-уважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека".<…> 
 Циник, подобный Базарову, скажет: я умываю лицо и руки, стригу ногти, причесываю волосы, хожу в баню, меняю белье – и только. И эти простые слова не возбудят в говорящей личности никакого приятного чувства удовлетворенной гордости. А эстетик, подобный Павлу Петровичу, скажет: – я повинуюсь чувству долга и поддер-живаю свое достоинство, я уважаю в себе человека – значит, я развитая личность…значит, я дело делаю…<…> Таким образом будет постоянно возрастать дешевое самоуважение…<…>.…Циники, подобные Базарову, уважают себя только за то, что крепко тру-дятся; а эстетики уважают себя за то, что красиво едят, красиво пьют, красиво умываются и красиво глядят на красивых женщин».
А о втором чётко тут же говорит Базаров:
«Позвольте, Павел Петрович… вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и то же бы делали».
Можно бы согласиться со словами Павла Петровича:
«человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней  всё строится».
Но что строится на личности собственно его?
«Он… выезжал только на выборы, где он большею частию помалчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками и не сближаясь с предста-вителями нового поколения. И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, арис-тократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал… за то, что от него пахло какими-то необыкно-венными, удивительно «благородными» духами… наконец, его уважали также за его безукоризненную честность. 
<…>…Он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон...»
Объективная ценность тут – честность.
 А у Базарова её нет?
Самоуважение работника гораздо обоснованней пре-тензий на уважение к себе вип-персоны – это давно понятно.

е) Почему Базаров отрицает принципы, отвлечённые понятия?
Принцип – основное, исходное положение теории, учения, мировоззрения, программы.
Отрицание таких положений не выглядит умным. Рудин, герой одноимённого романа того же Тургенева, справед-ливо говорит:
«Стремление к отысканию общих начал в частных явлениях есть одно из коренных свойств человеческого ума».
Требование пользы и нигилизм как оружие борьбы за неё – это принципы самого Базарова. Непоследователен он, однако…
Но надо видеть, что Павел Петрович отстаивает необхо-димость принсипов, отталкиваясь от принципа аристокра-тизма, который для Базарова, мягко говоря, бесполезен. 
И далее нигилист даёт список прочих отвлечённостей, о которых болтают много и без толку – 
«когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недо-статок в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке».
Базаров не прав в общем случае, но понятен здесь. 
Его раздражает болтовня с использованием этих слов – он с размаху и их объявляет ненужными.
Ср. Добролюбов в статье «Литературные мелочи прошлого года» (“Современник”, 1859, № 1): 
«...нам и всей молодой, свежей публике кажутся так мелки и смешны декламации пожилых мудрецов об общественных язвах, адвокатуре, свободе слова и т д. и т.д.»
В самом романе Тургенева есть пример человека, который вовсю использует «иностранные и бесполезные» слова: губернатор. Он
«старался внушить всем и каждому, что он не принадле-жит к числу рутинеров и отсталых бюрократов, что он  не оставляет без внимания ни одного важного проявления  общественной  жизни... Все  подобные  слова  были  ему  хорошо известны». 

3)  И об отношении Базарова к народу.
Евгений не умиляется дикостью народа, «патриотически» названной патриархальностью; видит, что вера не по-мешает русскому мужику «бога слопать», не делает его нравственно лучше; сомневается, что мужик использует свободу во благо себе… Наговаривает на него?

Полезно посмотреть, что о мужиках писали современники нашего героя.

Н. А. Некрасов видит в жизни крестьянина и до, и после отмены крепостного права – невежество, мрак. Но виновны ли крестьяне, если во многом это обусловлено условиями их жизни? 
Зато есть привычка к труду благородная («Железная дорога»).
Пьянство, конечно, мужиков не красит – но тоже где-то объяснимо для поэта. Яким Нагой («Кому на Руси жить хорошо») высказывается так:
Нет меры хмелю русскому. 
    А горе наше меряли? 
    Работе мера есть?
………….
Мужик, трудясь, не думает, 
    Что силы надорвет, 
    Так неужли над чаркою 
    Задуматься, что с лишнего 
    В канаву угодишь? 
    А что глядеть зазорно вам, 
    Как пьяные валяются, 
    Так погляди поди, 
    Как из болота волоком 
    Крестьяне сено мокрое, 
    Скосивши, волокут…

У каждого крестьянина 
    Душа что туча черная – 
    Гневна, грозна,– и надо бы 
    Громам греметь оттудова, 
    Кровавым лить дождям, 
    А всё вином кончается. 
    Пошла по жилам чарочка – 
    И рассмеялась добрая 
    Крестьянская душа!

    Трещит крестьянский пуп!
Добрая… В той же главе поэмы («Пьяная ночь») есть такой разговор:
В канаве бабы ссорятся, 
    Одна кричит: "Домой идти 
    Тошнее, чем на каторгу!" 
    Другая:"Врешь, в моем дому 
    Похуже твоего! 
    Мне старший зять ребро сломал, 
    Середний зять клубок украл, 
    Клубок – плевок, да дело в том – 
    Полтинник был замотан в нем, 
    А младший зять всё нож берет, 
    Того гляди убьет, убьет!.." 
     Но есть, так сказать, этический контроль крестьянского мира?
Он, выходит, не очень мешает поганым отношениям внутри семьи – а вот смерти Агапа Петрова способствовал. «Мир дурак – доймёт»…
В конце поэмы Некрасова  Гриша Добросклонов пишет:
В рабстве спасённое
Сердце свободное –
Золото, золото
Сердце народное! 
Сила народная, 
Сила могучая – 
Совесть спокойная,
Правда живучая!
Но перед этим самым страшным был признан крестьянский грех, иудин, рождённый жадностью, отсутствием совести…
Гриша убеждает, что «всему виною крепь»; нет её – нет причин для проявления гадких качеств в крестьянстве… Ну, оптимист он.
Молодой Л. Н. Толстой всматривается в народ в рассказе «Утро помещика» (1856). И что он видит глазами своего героя Неклюдова?
«…я вижу ложную рутину, порок, недоверие, беспомощность. Я даром трачу лучшие годы жизни», пытаясь как-то улучшить их жизнь, в том числе нравственно.
Когда юный помещик возвращается домой после утреннего обхода деревни, принесшего ему очередные разочарования, его поджидают просители.
«Тут была и оборванная, растрепанная и окровавленная крес-тьянская женщина, которая с плачем жаловалась на свекора, будто бы хотевшего убить ее; тут были два брата, уж второй год делившие между собой свое крестьянское хозяйство и с отчаянной злобой смотревшие друг на друга; тут был и небритый седой дворовый с дрожащими от пьянства руками, которого сын его, садовник, привел к барину, жалуясь на его беспутное поведение; тут был мужик, выгнавший свою бабу из дома зa то, что она целую весну не работала; тут была и эта больная баба, его жена...»
Тема Толстой о народе очень объёмная и непростая; но, по-моему, далее у него зримых образов мужиков немного. Самый здесь вспоминающийся – Каратаев; но он именно «олицетворение духа простоты и правды», «всего русского, доброго и круглого». И вопрос не только в том, насколько он живой человек, но и – в какой степени он русское может собой представлять (ибо оно таки не всё доброе и круглое).
 А потом будет и пьеса «Власть тьмы», уже названием своим определившая состояние народного сознания.

Вот мнение Н .А Добролюбова (в статье конца 1860 г. «Черты для характеристики русского простонародья») о простолюдине:
«Многие уверяют, что, по глупости и необразованности своей, под свободой он будет разуметь возможность ничего не делать, каждый день напиваться и буянить…<…>
…Целая масса, после освобождения, обратится к усиленному труду, к заботам об улучшении своего положения. Теперь ведь уж весь труд освобожденного работника…ему принадлежит; значит, чем больше он потрудится, тем больше и приобретет...<…>
Таким образом, предполагая, что крестьяне получают свободу, мы видим вслед за этим, как прямой результат, – увеличение количества и возвышение качества их труда».
Забавно перекликается с этим замечание Ф .М .Достоевского через срок жизни поколения (Дневник писателя  1881, январь):
«Вот, например, посмотрите: рухнуло крепостное право, мешав-шее всему, даже правильному развитию земледелия,– и вот тут-то бы, кажется, и зацвести мужику, тут-то бы, кажется, и разбогатеть ему. Ничуть не бывало: в земледелии мужик съехал прямо на минимум того, что может ему дать земля. И, главное, в том беда, что еще неизвестно: найдется ли даже и впредь такая сила (и в чем именно она заключается), чтоб мужик решился возвыситься над минимумом, который дает ему теперь земля, и попросить у ней максимума».
Достоевский и народ – тоже тема та ещё.
Вблизи обычных мужиков он видел в юности, до отъезда в Петербург – и сколько успел постичь их? Через пару лет убивших его отца? 
    Народ окружал его потом на каторге; 
в «Записках из Мёртвого дома» (1861-2) сказано о нём так:
«…Ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват?»
Интересный вопрос таки: почему лучшие из этого народа ста-новятся преступниками? Что это говорит о русском народе?
Притом и такое о тех же людях говорится в «Записках…»:
«Вообще же скажу, что весь этот народ, – за некоторыми  немно-гими исключениями неистощимо-веселых людей, пользовавшихся за это всеобщим презрением,– был народ угрюмый, завистливый, страшно тщеславный, хвастливый, обидчивый…<…> Но нередко самый заносчивый вид с быстротою  молнии сменялся на самый малодушный. Было несколько истинно сильных людей; те были просты и не кривлялись. Но странное дело: из этих настоящих  сильных людей было несколько тщеславных до последней крайности, почти до болезни. Вообще тщеславие, наружность были на первом плане.<…> Но против внутренних уставов и принятых обычаев острога никто не смел восставать; все подчинялись.<…>
 Ни признаков стыда и раскаяния! <…>…Сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первом плане в этой  кромешной  жизни. <…>
Вообще все воровали друг у друга ужасно.
Как-то возникает вопрос: чем тут верхи отличаются от низов?
И вспоминаются слова Бубнова из «На дне» Горького:
«…здесь … всё слиняло, один голый человек остался».
М.А.Салтыков-Щедрин в своей «Истории одного города» (1870 г.) так показал русский народ, что в рецензии на его роман А.С.Суворин («Вестник Европы», апрель 1871, г. Б-ов) утверждает, что автор глумится над народом… А в романе «Убежище Монрепо» (9 лет спустя) мужики и поднявшийся из них мне напоминают о базаровском «бога слопает».

Вот что сам Тургенев пишет о мужиках Герцену (26 .09 1862):
«…Народ, перед которым вы преклоняетесь, консерватор par excellence (в высшей степени) – и даже носит в себе зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе, теплой и грязной избе, с вечно набитым до изжоги брюхом и отвращением ко всякой гражданской ответственности и самодеятельности – что далеко оставит за собою все метко верные черты, кото-рыми ты изобразил западную буржуазию в своих письмах».
И так показывает проблемы Николая Петровича в имении:
«Возня с наемными работниками становилась невыносимою. …Работы исполнялись небрежно… <…> Посаженные на оброк мужики не взносили денег в срок, крали лес; почти каждую ночь сторожа ловили, а иногда с бою забирали крестьянских лошадей на лугах «фермы»… К довершению всего, мужики начали между собою ссориться…внезапно закипала драка, и всё…лезло к барину, часто с избитыми рожами, в пьяном виде, и требовало суда и расправы; возникал шум, вопль, бабий хныкающий визг вперемежку с мужскою бранью». (Глава XXII)

А как показывают мужиков писатели, родившиеся после смерти Базарова? 
А.П.Чехов  в рассказе «Мужики»  (1897);
И.А.Бунин  в повести  «Деревня» (1910)…
Знакомые с этим материалом люди затруднятся возражать Базарову. 
Народ за поколение похужел? Или его лучше разглядели? 
М.Горький, известный своим мнением о зоологическом анархизме массы русского народа и таки хорошо с ним знакомый, наиболее оформлено изложил своё представ-ление о нём в статье «О русском крестьянстве» 
[Издательство И.П..Ладыжникова. Берлин, 1922].
Базаров, что называется, отдыхает…
4. Смысл названия романа «Отцы и дети»

Есть мнение, что в романе представлен разрыв, конфликт поколений, «отцов» и «детей». Думаю, оно неосновательно.

Поколение в социологии – общность членов некоторого общества по времени рождения. (Между поколениями 25 -30 лет.)
Разрыв поколений  – ситуация, когда культурные ценности, интересы, взгляды младшего поколения («детей») сильно разнятся с культурными  и прочими ценностями старшего («родителей»). 
 Конфликт  (от лат. conflictus – столкновение), столкно-вение противоположных интересов, взглядов, стремлений; серьёзное разногласие, острый спор, приводящий к борьбе.

Можно составить схему поколений героев романа. 

   Кирсановы                   ?             Базаровы              Локтевы            Ситниковы               
Павел    Николай      (Николай)          Василий                 Сергей                ? (отец            
Петровичи                  +                   Иванович            Николаевич         «по откупам»)   
         +                 Арина                 + Арина              + ? (мать                                     
      Маша         Савишна        Власьевна      из княж.рода)                                             

    Аркадий                 Федосья            Евгений           Анна      Катя             Виктор           
            (Феничка)                           Одинцова                                   

Аркадий Кирсанов, как и его отец, окончил университет. В конце романа он «сделался рьяным хозяином, и "ферма" уже приносит довольно значительный доход» – к чему стремился отец. 
Николая Петровича местные дворяне считают «слишком мягким», а Аркадия Базаров называет «либеральным баричем». 
Отец его женился на «миловидной и…развитой девице» Маше и жил с ней «хорошо и тихо» – чем не Аркадий с его Катей.
Отличие его от отца не может привести к «разрыву» между ними – тут отчасти возрастное, отчасти вызванное умеренными социальными подвижками, правильность кото-рых осознаёт сам Николай Петрович, думая о молодом поколении: «…я чувствую, что за ними есть что-то, чего мы не имеем… Не в том ли состоит это преимущество, что в них меньше следов барства, чем в нас?» 
У Николая с его родителями разногласия были резче… 
А как же «нигилизм»? 
Писарев утверждает: «Аркадий ... напяливает на себя идеи Базарова, которые решительно не могут с ним срастись». Думаю, для Кирсанова-сына нигилизм не мода, он правильно формулирует его суть и уважает позицию Базарова – но сам не может и не хочет быть столь радикальным, о чём ему и говорит Базаров при прощании…

Феничка  «наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность» и ни о каких иных «культурных и прочих ценностях» не помышляла. И вполне совпала с человеком предшествующего поколения.
 
Отец Анны Одинцовой – известный в столицах «красавец, аферист и игрок»; он «проигрался в прах и принужден был поселиться в деревне»; соседей прези-рал. Мать, «из обедневшего рода князей X...», умерла до этого, в Петербурге.  В 20 лет Анна осталась сиротой.
 «Блестящее воспитание, полученное ею в Петербурге, не подготовило её к перенесению забот по хозяйству и по дому». Но вышла замуж за «очень богатого человека лет сорока шести» (он по возрасту принадлежал к поколению «отцов»), который умер через шесть лет и оставил ей все свое состояние. У неё в имении «был великолепный, отлично убранный дом, прекрасный сад с оранжереями: покойный Одинцов ни в чём себе не отказывал». С местными дворянами общалась мало; «толки» о ней «она пропускала… мимо ушей: характер у нее был свободный и довольно решительный».
Она во многом реализовала заложенное в ней вос-питанием, получив такую возможность. Пока в провинции – но в конце романа, видимо, перебирается в столицу, ибо «вышла замуж… за одного из будущих русских деятелей». Родители могли бы быть ею довольны; «разрывом» с их поколением тут и не пахнет, хотя она и «видала виды», по выражению Базарова.

Ситников говорит при встрече с Базаровым и Арка-дием в городе***: « У моего отца здесь дело… ну, так он меня  просил...»
Вот из разговора Базарова с ним далее: 
«– Кстати, ваш батюшка все по откупам?
– По откупам, – торопливо проговорил Ситников и визгливо засмеялся…».

Винные откупа – право торговли вином отдавалось государством на откуп частным предпринимателям, которые платили ему заранее оговоренную денежную сумму. Занятие считалось выгодным, хотя неблагородным.

Вот о будущем Ситникова: «ему предстояло, несколько месяцев спустя, пресмыкаться перед своей женой потому только, что она была урожденная княжна Дурдолеосова»; отец им «помыкает».
Ситников занимается делами отца, которые, видимо, идут успешно – раз за него, человека явно не высокого происхождения, выходит замуж княжна, пусть, видимо, из небогатых. И ведёт себя он как положено в его положении. 
На деле Victor сын своего отца, что бы там ни болтал, желая, при недостатке ума, выглядеть «передовым», исповедующим умные идеи, интересным.  

Кукшина – émancipée. Тут заявка на радикальное изменение женской жизни. 
Она разъехалась с мужем, детей у неё нет. Круг её интересов обширен: «женский вопрос», система воспитания, физиология; занимается химией, изобретает мастику, потому что она «практическая»; при этом «сама имением управляет», по её словам – хотя живёт постоянно в городе… 
«Обоснованностью» своих претензий на роль «пере-довой» она весьма сходна с Victoroм. Писарев о них: 
«…Ситников и молодая дама Кукшина представляют великолепно исполненную карикатуру безмозглого прогресссиста и по-русски эманципированной женщины» (выразительно это «по-русски»). 
В конце романа она «в Гейдельберге и изучает уже не естественные науки, но архитектуру, в которой, по её словам, она открыла новые законы». Общается со и  студентами, отличающимися «абсолютною ленью». 
Неизвестно, кто у неё родители, чем она похожа на них; но нередко у женщины с несложившейся судьбой случается компенсаторное стремление себя подать как нечто особенное, а как именно – зависит от того, что в это время пользуется спросом. Свидетельствует ли это о конфликте поколений?

Базаров – единственный из «детей», кто и правда резко оторван от родителей (хотя о «конфликте» и здесь речь не идёт:  мать и отца он любит и ценит). Писарев об этом («Базаров»): «Ему с ними скучно, пусто, тяжело. …Их он запугивает, как существо из другого мира, но ему-то что ж с этим делать?» 
Хотя случайно ли, что он тоже занимается врачебной деятельностью, как и его отец?
И у Базарова обнаружился «духовный отец» из преды-дущего поколения – Герцен Александр Иванович (1812–1870). 
В статье «Ещё раз Базаров» (1868 г.) он пишет:
«Декабристы – наши великие отцы, Базаровы – наши блудные дети.
Мы от декабристов получили в наследство возбуждённое чувство человеческого достоинства, стремление к неза-висимости, ненависть к рабству, уважение к Западу и революции, веру в возможность переворота в России, страстное желание участвовать в нём…
Что же наше поколение завещало новому?
Нигилизм…» 
И дальше он объясняет смысл этого слова в его понимании: это не огульное отрицание существующих представлений, а критическое отношение к ним 
                                                     (см. цитированное на с. 10).
Ясно видно, что в романе Тургенева разница «горизон-тальная», т.е. между поколениями, меньше «вертикальной» – между разными жизненными установками людей одного поколения, что зависит от воспитания в разных семей-ствах и прочих влияний (как в случае декабристы – Герцен – Базаров).
Первая определяется возрастной психологией (очень устойчивой) и теми умеренными социальными подвижками, о которых я говорил в связи с Аркадием; 
«вертикальная» гораздо больше, ибо несравненно больше расстояние между, скажем, Мандельштамом и Гитлером, чем между любыми поколениями за всё время существования человечества.

Как в таком случае понимать название романа Тургенева?
1) А вот такие сейчас бывают «отцы» и «дети»; сопоставление, а не противопоставление. Отражение современности в таком разрезе.
2) А вот появляются такие личности в новом поко-лении, каких в прошлом не было – во всяком случае, в таком радикальном варианте!
Но тогда это относится только к Базарову (которого и Герцен называет «блудным» сыном)…
Не думаю, что его можно считать репрезентативным типом данного поколения – как и любого иного. 

Окончательно правильно Тургенев снял эпиграф к роману.

Хотя выражение не забыл.
Н.А.Островская («Из воспоминаний о Тургеневе»  И.С.Тургенев в воспоминаниях современников, т.II) передаёт сказанное им в 1864 г.:
 – У нас, людей сороковых годов,– сказал он,– было содержание без воли, а у них есть – воля без содержания. 

5. Автор о герое своего романа.

• В письме издателю М.Н.Каткову (30.10 1861) Тургенев пишет о работе над новым произведением, о его герое:              
Базаров, «хоть он сам пуст и бесплоден... в моих глазах – действительно герой нашего времени. Хорош герой и хорошо время, – скажете Вы... Но оно так». 

• Из письма Тургенева Аф.Аф.Фету после опубликования романа (апрель 1862):
«Хотел ли я обругать Базарова или его превознести? Я этого сам не знаю, ибо я не знаю, люблю ли я его или ненавижу».
О героях романа: «…Я все эти лица рисовал, как бы я рисовал грибы, листья, деревья; намозолили мне глаза – я и принялся чертить».
Фет Базарова воспринял негативно, а роман как тенденциозный, и Тургенев настаивал на объективности своего отношения к его героям. 

• Герцену в то же время он пишет несколько иное (апрель 1862):
«…при сочинении Базарова я не только не сердился на него, но чувствовал к нему "влечение, род недуга"…<…> Если его не полюбят, как он есть, со всем его безобразием – значит, я виноват… …Сделать его волком и все-таки оправ-дать его – это было трудно; и в этом я, вероятно, не успел…»

• Часто ссылаются на письмо К. К. Случевскому (1862), где писатель говорит не только о Базарове, но и о других героях романа (см. цитаты у меня  на с. 5-6, с.29)

К. К. Случевский (1837—1904) известен как поэт с 1860 г.
В 1861 г. оставил военную службу и отправился за границу. Учился в Париже, Берлине и Гейдельберге, где в 1865 г. получил степень доктора философии; в 1866 г. вернулся в Россию. 
Сделал значительную карьеру в министерствах и при дворе.
В не дошедшем до нас письме Случевского излагалось негативное мнение русских студентов, учившихся в Гейдельберге, о романе "Отцы и дети". Критика, по-видимому, касалась в основном образа Базарова.

Раздражение студентов усугублялось и тем, что в романе о русских, учившихся в Гейдельберге, говорилось, что они, «удивляя на первых порах наивных немецких профессоров своим трезвым взглядом на вещи, впоследствии удивляют…своим совершенным бездействием и абсолютною ленью".
В статье П. Новицкого "С берегов Рейна" (журнал "Время" 1862,№7) по этому поводу писалось: «Понятная вещь, что в массе русских, приезжающих учиться в Германию, есть господа, ровно ничего не делающие… Но этих господ вы найдете везде довольно… Обвинение же русских в безусловной лени кажется нам совершенно голословным и попало в повесть Тургенева…для красного словца…». 

«Я хотел сделать из него лицо трагическое… Он честен, правдив и демократ до конца ногтей – а вы не находите в нем хороших сторон? <…>…И если он называется нигилистом, то надо читать: революционером. <…>
 …Если читатель не полюбит Базарова со всей его грубостью, бессердечностью, безжалостной сухостью и резкостью… я виноват и не достиг своей цели.<…> Мне мечталась фигура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, честная – и всё-таки обреченная на погибель – потому, что она всё-таки стоит еще в преддверии будущего, – мне мечтался какой-то стран-ный pendant [фр.«соответствие»] с Пугачевым и т.д.<…> 
До сих пор Базарова совершенно поняли, т. е. поняли мои намерения, только два человека – Достоевский и Боткин…»
[их отзывы не сохранились] 

• Н.А.Островская («Из воспоминаний о Тургеневе») передаёт слова писателя о ещё одном критическом анализе (который ко времени отправки письма Случевскому пока не прозвучал):
«Разбор Писарева необыкновенно умен, и я должен сознаться, что он почти вполне понял все то, что я хотел сказать Базаровым».

 •  И наконец из статьи Тургенева «По поводу «Отцов и детей» (1868-9), написанной через несколько лет после появления книги. 

«…В основание главной фигуры, Базарова, легла одна поразившая меня личность молодого провинциального врача. (Он умер незадолго до 1860 года.) В этом замечательном человеке воплотилось – на мои глаза – то едва народив-шееся, еще бродившее начало, которое потом получило название нигилизма. <…>
…Точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни – есть высочайшее счастие для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями. <…>
 Рисуя фигуру Базарова, я исключил из круга его симпатий все художественное, я придал ему резкость и бесцеремонность тона – не из нелепого желания оскорбить молодое поколение(!!!), а просто вследствие наблюдений над моим знакомцем, доктором Д., и подобными ему лицами. <…> Личные мои наклонности тут ничего не значат; но, веро-ятно, многие из моих читателей удивятся, если я скажу им, что, за исключением воззрений Базарова на художества,– я разделяю почти все его убеждения. <…>
 "Ни отцы, ни дети,– сказала мне одна остроумная дама по прочтении моей книги,– вот настоящее заглавие вашей повести – и вы сами нигилист".<…> Не в виде укоризны, не с целью оскорбления было употреблено мною это слово; но как точное и уместное выражение проявившегося – исторического – факта; оно было превращено в орудие доноса, бесповоротного осуждения, почти в клеймо позора».

«А Базаровым все-таки плохо жить на свете, хоть они припевают и посвистывают».                                                                 Писарев, «Базаров»

Ещё раз о «теории» Раскольникова
и по поводу

Вопрос о «теории Раскольникова» с заданием её опро-вержения нередко предлагался ученикам. «Школьный» вопрос.
Это часто приводит к упрощённости его понимания – а он где-то центральный.

1.	Рождение «теории»
Слово «теория» в кавычках: вряд ли идея Раскольникова тянет на такое название.
Что она представляет собой и как оформляется?

а) Кровопролитие как способ творческой самореализации

 За полгода до убийства Раскольников написал статью, в которой «намёком, неясно»  проводилась «некоторая мысль»; Родион разъясняет её следователю Порфирию Петровичу.
«…Люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово.<…> Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели».
 И если «необыкновенному» человеку «надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, – смотря, впрочем, по идее и по размерам ее…»
По мнению Раскольникова, если бы какие-то люди мешали Кеплеру или Ньютону «сделать известными свои открытия всему человечеству», учёный имел бы право «устранить» этих людей.  
Раскольников утверждает, что «законодатели и устано-вители человечества… все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доб-лестно пролитая за древний закон) могла им помочь. <…> Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками, – более или менее, разумеется».
Главный признак «необыкновенного человека» – способность на «новое слово»; а «разрешение крови по совести» – средство утверждения этого «нового слова» в том случае, если оно встречает сопротивление рутинной человеческой массы. 

б) Кровь как средство утверждения справедливости

«Месяца полтора назад», в день знакомства со старухой-процентщицей, Раскольников в трактире услышал, как некий студент говорил о ней какому-то офицеру: 
«…Смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная...<…> С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду.<…> Убей ее и возьми её деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? <…> Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика!  Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши…<…>
– Конечно, она недостойна жить, – заметил офицер, – но ведь тут природа. 
– Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого человека не было. <…>
– Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты сам старуху или нет? 
– Разумеется, нет! Я для справедливости... Не во мне тут и дело... 
– А по–моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости!» 
Здесь кровь – средство утверждения справедливости, и снова говорится о «великих» людях, которые не тонут в предрассудках.
Подход к тому же, хотя с иной стороны.

в) Превращение средства в самоцель

Выходит, стремления могут быть разными (утверж-дение ли «нового слова», достижение справедливости… или что ещё?), но в любом случае надо уметь пересту-пить через нравственные нормы, разрешить себе  даже пролитие крови, надо быть не из разряда «обыкновен-ных» людей, 
Д. И. Писарев (1840–1868) в статье «Борьба за жизнь» (1867 г.) уничтожал идею о «разрешении крови по совести» в том случае,  если «новое слово» встречает сопротивление. 
Действенно ли насилие для утверждения в жизни общес-твенно значимых идей? «Решаясь проливать кровь во имя идеи, необыкновенные люди <…> дискредитируют ее и замедляют её успехи именно теми насильственными мерами, которыми они стараются доставить ей быстрое и верное торжество». 
История показала справедливость этого мнения Писарева. 
А «великим деятелям науки» чем поможет насилие? Пусть какие-то люди «занимают такое высокое положение…что они могут совершенно запретить чтение лекций и печатание книг, в которых излагаются доктрины Кеплера и Ньютона». Учёные должны их убить, и это решит проблему? Дико и нелепо.
Не дают утвердиться в сознании людей новым истинам невежество и суеверия массы, из-за которых ретрограды и занимают высокое положение. «Против этих общих условий невозможно действовать насильственными средствами», их можно изменить «только путем настойчивого и неутомимого пропове-дования той же самой научной истины». 
Писарев говорит точно, но – рикошетом.
Потому что для Раскольникова рассуждение о «новом слове» стало только одним из подходов к «теории», по сути – «идеи» о том, что для достижения успеха в обществе надо суметь переступить через царящие в нём моральные «предрассудки», даже через запрет на убийство. А цель может быть любой…
Проверить, может ли он переступить через «предрас-судки», «кровь», прибегнуть к этому средству, убить – вот что стало, по сути, целью преступления Раскольникова. 
«Средство» превратилось в самоцель
А последние реплики разговора студента и офицера Родиону говорят только о том, что те от «предрас-судков» отказаться не могут; почему, собственно, «нет тут никакой и справедливости»?

2 Была ли «теория» Раскольникова причиной его преступления
    
а) «…Корень его болезни таился не в мозгу, а в кармане»

    Это слова Писарева (в той же статье), считавшего, что «теория» героя романа не имела «какое-нибудь заметное влияние на совершение убийства». 
Он считает, что Раскольников оказался в таких жизненных обстоятельствах, что не видит из них выхода «нормаль-ного»; это наталкивает Родиона на мысль о преступлении, а вовсе не «теория». «Всю свою теорию Раскольников построил исключительно для того, чтобы оправдать в собственных глазах мысль о быстрой и легкой наживе. <…> Сооружая эту теорию, Раскольников не был беспристрастным мыслителем, отыскивающим чистую истину».
Думаю, тут Писарев не вполне прав.
Родион видит себя как личность выше многих «про-цветающих», и его бедственное положение унизительно для его гордости.  
 У него возник естественный вопрос: какие качества нужны для успеха в человеческом обществе и что ему мешает? И он приходит к выводу, что мешают «предрас-судки», от которых надо уметь отказаться. Да, заставило героя действовать решительно обострение жизненной ситуации – но действовать в соответствии с уже имею-щимся у него ответом общего характера. Нашёл ли он «истину» – это другой вопрос, но он её таки искал. 
А как-то «выживать» он мог бы. Родион говорит Соне: 
«Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? <…> Работает же Разумихин! Да я озлился и не захотел».
Соне Родион говорит о «социально-семейных»  причинах своего преступления (старуха – «вошь», «бесполезная, гадкая, зловредная», на её деньги он мог бы устроить жизнь матери, сестры, свою) – но тут же отметает их: «совсем тут другие причины!..»
Не стремление решить конкретные житейские проблемы вело Раскольникова.

б) «Тварь ли я дрожащая или право имею…»
 
Раскольников объясняет Соне:
 «Не для того, чтобы матери помочь, я убил – вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил… для себя одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!.. И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил...<…>…Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу!.. Тварь ли я дрожащая или право имею...»
Определяющей оказывается готовность прибегнуть к насилию, вплоть до убийства – а  это свойство вообще добывателя своего, независимо от его цели
А о ней Родион в предыдущем разговоре Соне сказал так: «Свободу и власть, а главное власть! Над всею дро-жащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель!» 
И ориентир для Раскольникова тут – Наполеон, признанно «необыкновенный» человек.
Который, если ему надо, подобную старушонку «задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я... вышел из задумчивости... задушил... по примеру авторитета...»

в) Теория стала практикой  не от хорошей жизни? 

Без оформления в сознании Раскольникова его «теории» не было бы его преступления.
Хотя сама «теория» рождена размышлениями героя над своим крайне «неупешным» положением.
Следует ли из этого, что в благоприятных жизненных обстоятельствах Раскольников не задумался бы над подобными вопросами? Наверняка задумался бы; но вряд ли бы вот так «вышел из задумчивости... по примеру авторитета»
Воэможно, «наполеонство» его – во многом по контрасту с унижающей реальностью.
Чернышевский заметил (в работе «Антропологический принцип в философии», 1860 г.):  
«…Потребности человеческой природы… достигают фантас-тически громадного развития… только при болезненном раз-дражении человека неблагоприятными обстоятельствами. <…> Воображение строит свои воздушные замки тогда, когда нет на деле не только хорошего дома, даже сносной избушки».
А интересно: если бы герой жил не хуже людей, но додумался до таких представлений об условиях успеха в обществе, как бы это повлияло на его судьбу?
3.  Что показала проверка на «невшивость»

а) Раскольников себя убил, а старушонку – чёрт

Родион говорит Соне: его «проба» («я только попро-бовать сходил») показала, что он не из наполеонов – но он и до неё уже это «ясно чувствовал». Зачем же произвёл её?
Да точно ли нет никакой надежды на положительный результат проверки? Вот если и не попытаешься «переступить», именно этим бесспорно докажешь, что ты не из «право имеющих». 
Может, эта маята ума и чувств и есть тот «чёрт», кото-рый его «тогда потащил» и который во всём виноват? 
 «…Черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все!.. <…> Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! <…> А старушонку эту черт убил, а не я..».
Но ведь убил и ограбил, переступив через «пред-рассудки» – в чём же неудача?
«…Я не человека убил, я принцип убил! Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался…»
Убивая старуху, убивал нравственный «принцип» – а «убил» себя, потому что этот «принцип» не смог от себя отделить, внутренне не смог «переступить» через него.
Прежнего себя «убил», а другим не оказался – отсюда его мучение.

б) Что такое настоящий властелин и как им стать

 Важное, о чём Раскольников подозревал до своего преступления и в чём уверился после него: настоящий «властелин» – тот, кто «даже не понял бы совсем», через какие нравственные представления надо «переступить», потому что в основе души у него их и нет, ему «пере-ступать» не через что. И он не думает о своём праве на преступление, вообще о том, творит ли «преступление» – просто действует так, как ему нужно для достижения успеха.  
Как действовал тот же Наполеон; об этом вспоминает Родион, думая:
«Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, – а стало быть, и всё разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!»  
(«Каламбуром» здесь названы слова Наполеона: «От великого до смешного один шаг».)
Хотя надежду обронзоветь Родион как будто не вовсе теряет, судя по его заявлению Соне в конце разговора: 
«…может, я еще человек, а не вошь… Я еще поборюсь».
Но тогда ему надо усилиться достичь того, что «настоящему властелину» дано «природой»…

И очень важное: а почему им «всё разрешается» людьми (не Богом же, не мог ему такое приписать Родион, думаю), почему люди им «ставят кумиры»? 
Тут встаёт вопрос о нравственных качествах людей вообще. 

4.  «Властелин» и «вошь» как родственные души

а) «Важничание человека перед природой»

 Хочу обратить внимание на один момент, который, по-моему, не всеми ясно понят.
За два дня до своего преступления Раскольников знакомится с семьёй Мармеладовых,  думает о том, что они пользуются заработками Сони, и делает некоторые выводы:
«Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать! и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко всему-то подлец-человек привыкает! <…>
Ну а коли я соврал… коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть человеческий, то значит, что остальное всё – предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..»
Почему «нет никаких преград», если «не подлец человек»? Казалось бы, наоборот…
«Подлость» – нравственно низкое  по сравнению с тем, что считается высоким. А если этого высокого как реально укоренённого в массе сознаний человеческих нет – просто  люди, опасаясь ближних, стараются друг друга повязать нравственными нормами, при возможности сами не следуя им? Тогда нет смысла говорить и о низком, ведь эти понятия существуют в противопоставлении. И нет оснований называть кого-то «подлецом», раз всё зависит от обстоятельств, в которые попадает человек и к которым приспосабливается, это нормально для человека по его природе, для «рода человеческого». Это всё равно что назвать подлецом кота, стащившего мясо. Тогда нет реальных нравственно-оценочных преград – всё «страхи напущенные»…  
Тут можно вспомнить главный, на мой вкус, афоризм немецкого философа Фридриха Ницше (1844 – 1900; книга «Злая мудрость», 91):
«Мораль – это важничание человека перед природой».
Мораль – это попытка человека возвыситься (в традиционном понимании) над природой. 
И люди, важничая, считают, что это они сумели – или это дано им богом…  
Достоевский Ницше не читал.
Ницше почитал его уже после создания своей «философии» и смерти русского писателя.
Некоторые идеи «носились в воздухе».

б) Почему люди «плуты и подлецы»

 Раскольников говорит Соне о «законе», по которому, как он уверен, реально живут люди: 
«…Кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и властелин!  Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось и так всегда будет!» 
А на слова Сони о том, что он должен пойти публично покаяться перед людьми в совершённом им убийстве, Родион отвечает:
«В чем я виноват перед ними? <…> Они сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я скажу: что убил, а денег взять не посмел, под камень спрятал? <…> Так ведь они же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял.» 
Раскольников, как видим, не отказывается от употреб-ления слова «подлецы», хотя такая оценка качеств «рода человеческого» по нормам природы смысла не имеет.  Очевидно, он презирает именно способность людей наклёпывать на себя «высокие» нравственные представ-ления, живя при этом не по ним, а «природно» – «плуты» они, врут самим себе и другим, а это низко… И себя может называть подлецом – когда видит самого себя ниже собственных представлений о том, каким он должен быть…
в) Наполеон – идеал «вши»

 Раскольников приходит к убеждению, что прочного нравственного закона нет в душах людей вообще – ни «властелинов», ни «тварей». Многих ли остановит внут-ренний запрет, если есть возможность ради своей выгоды безнаказанно нарушить внешне принятые нормы? Только человек массы не признаётся в этом, «плут», даже самому себе, а властелин не имеет в сознании своём моральных «предрассудков», которые мешают занять в жизни высокое место. Властелин «на большее может плюнуть» и более «крепок и силен умом и духом», чем тварь дрожащая. 
(Отчётливо видно, что способность на «новое слово» непринципиальна.) 
И если властелин добивается своего, толпа его пре-возносит, ибо его действия не отторгаются нравственно массовым сознанием: и другие бы хотели так, да не могут. Такие люди зачастую – фокус чаяний масс…
Как тот же Наполеон. 
Тут можно вспомнить и о таких харизматических фигурах уже 20 века, как Сталин, Гитлер, Мао Цзедун.

    г) «Весьма солидный и приличный» негодяй 

Очень показателен по этой теме персонаж романа Лужин. Человек преуспевающий, нисколько не сомневаю-щийся в своей правильности, даже гордящийся своим «подвигом» – решимостью жениться на Дуне, «возвысить её до себя». Но когда Дуня его прогоняет, а в этом он винит Родиона – «если бы можно было сейчас, одним только желанием, умертвить Раскольникова, то Пётр Петрович немедленно произнёс бы это желание»; и без всяких колебаний на предмет «имею ли право» обвиняет в уголовном преступлении Соню – что грозит ей каторгой. И никаких вопросов нравственного свойства к себе у Лужина не возникает. Он «тварь дрожащая» или «властелин»?  
Ф.Ницше: «Есть много жестоких людей, которые лишь чересчур трусливы для жестокости» («Злая мудрость», 146)
***
  Почему же Раскольников всё-таки доносит на себя? 
  Означает ли это крах его «теории»?

 5. Вариации на тему «опровержение теории Раскольникова» 

а) простенькая, или блеять или выть, живя с волками

  Неоднократно гуляло мнение, что Раскольников отка-зался от своих взглядов, осознав, что именно дорогие ему и ни в чём не повинные люди могут стать жертвой некого ему подобного «властелина» – и потому бесчеловечна «теория» о их «праве» на преступление.
Думаю, Раскольников более логичен, чем творцы этого мнения. Ведь «властелинов» сомнения в «человечности» их действий не остановят (как не остановили они даже мелкого Лужина); а чтобы защитить от «властелинов» близких людей, надо уметь играть на их поле без правил, а не почему-то вообразить, что если будешь следовать условным «правилам», то они, властелины, последуют твоему примеру и возлюбят близких твоих… 

б) «Dura lex?..»

Заслуживает внимания позиция С.В.Белова 
(Роман Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание»  Комментарий  М.,1985, с.26-27):
«Раскольников…не понимал, что нравственный закон не требует доказательств, не должен, не может быть доказан, ибо он полу-чает свою верховную санкцию не извне, а из самого себя. Почему личность всякого человека представляет собой святыню? Никакого логического обоснования для этого привести нельзя – таков закон человеческой совести, нравственный закон. <…> 
 Каково бы ни было происхождение этого закона, он реально существует в душе человека и не допускает своего нарушения. Раскольников попробовал его нарушить – и пал. И так должен пасть каждый, кто, обладая нравственным сознанием, нарушает нравственный закон, закон человеческой совести».
Что, собственно, означают последние словосочетания?
Есть законы юридические, за которыми стоит сила государства; «законы природы», за которыми стоят взаи-мосвязи явлений объективной действительности (хотя мы их не всегда понимаем достаточно и никогда абсолютно). Они определяют внешние условия, в которые поставлен человек, в этом смысле они объективны.
Совесть же – это субъективное восприятие нравственных норм (сформировавшихся в общественном сознании предписаний и оценок, регулирующих поведение людей), которые, в свою очередь, не столь однозначны и обяза-тельны, как юридические законы. Тогда имеет ли смысл выражение «закон совести»? Да и «нравственный закон»?
Само наличие «нравственных норм» и «совести» – закон существования людей, но нет оснований что-то из содержания этих явлений называть «законом». Оно зависит от общественного устройства (потому историче-ски изменчиво), от принадлежности человека к какой-либо социальной группе, от пола и возраста…
Явно автор цитаты слово «закон» употребил для того, чтобы сказанное им воспринималось как непреложное. Но не убеждает.
«…Нравственный закон…получает свою верховную санкцию не извне, а из самого себя».
 То есть он не определяется «внешней» для человека действительностью, а прямо вложен в сознание чело-века (высшей силой, видимо) и действует «изнутри»? Потому «не требует доказательств» и «не допускает своего нарушения»? 
Мистические представления для меня не основательны.
«И так должен пасть каждый, кто, обладая нравственным сознанием, нарушает нравственный закон, закон человеческой совести».
По смыслу фразы выходит, что нравственным сознанием «обладает» не каждый. И как раз таким богом обойдённым не грозит «пасть»? Так может, они и есть «властелины», не имеющие в сознании нравственных «предрассудков», и прав Раскольников?
в) Реализовал ли автор свой замысел?

Сам Достоевский в письме редактору журнала "Русский вестник" М. Н. Каткову (сентябрь 1865 г.) о замысле романа говорил так:
«После совершения героем преступления «божия правда, земной закон берет свое, и он кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъ-единённости с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его…Преступник сам решает принять муки, чтобы искупить свое дело».
Но понятно, что одно дело замысел, а другое – его реализация. 
Что за «земной закон» его принуждает «на себя донести», если тот «закон», по которому реально живут на земле люди, как видит Раскольников, вовсе этого не требует? С его точки зрения, именно истинный закон жизни людей он понял и решил ему следовать – ведь не фикциям же, «страхам напущенным».  
Что за «божия правда», если, как говорит Родион Соне, «может, и бога-то совсем нет»?
Свидригайлову он отвечает, что в будущую жизнь не верит…
Следователю-то Раскольников говорит, что верует в бога – но искренне или чтобы выглядеть благонадёжнее? 
Притом, если и верить в некое высшее существо, почему надо думать, что это им дано то, что люди называют «божией правдой» – тем более  что сами они по ней не живут?
 Возможно, для верующего Достоевского есть божия правда, на героя воздействующая не сознательно, а мистически – но что делать с этим представлением мне, не мистику? 
Психологически интереснее слова о «чувстве разомкнутости и разъединённости»; но по материалу романа видно – не с «человечеством» вообще, а с дорогими Родиону людьми.
Автор говорит о Раскольникове, выбросившем поданный ему двугривенный: «Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту» – но «мучает» ли это его? Зачем ему «сомкнутость» с людьми, при виде которых он думает и чувствует, уже решившись «предать себя»:
 «Вот они снуют все по улице взад и вперед, и ведь всякий-то из них подлец и разбойник уже по натуре своей; хуже того – идиот! А попробуй обойди меня ссылкой, и все они взбесятся от благородного негодования! О, как я их всех ненавижу!»

Раскольников, «предавая себя», не «искупает свое дело», преступление; вот что он говорит сестре Дуне:
  «…То, что я убил гадкую, зловредную вошь, стару-шонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю… Но я, я и первого шага не выдержал… Если бы мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь в капкан!..»
Он говорит о неудаче, хотя задуманное сделать удалось и реальных улик против него нет (надо думать, его бы не «засудили», не признайся он сам); неудача потому, что проявил «малодушие». 
Да, проверка показала, что он не из наполеонов – но разве из этого следует, что надо доносить на себя? Ну сядь в уголочке и больше не пробуй. Это не избавит от горечи переживания своей вóшести – но ведь и признание в убийстве от этого не избавляет.

Что Достоевский впитал в плоть романа – любовь Родиона к родным. «О, если б я был один и никто не любил меня и сам бы я никого никогда не любил! Не было бы всего этого!»
Вот встреча его с матерью и сестрой после разлуки. «Обе бросились к нему. Но он стоял как мёртвый; Невы-носимое внезапное сознание ударило в него, как громом. Да и руки его не поднимались обнять их: не могли.» 
 Герой падает в обморок…
Они не примут им совершённое – в этом он уверен. 
Родион идёт к Соне.
«Я сегодня родных бросил…<…> У меня теперь одна ты…<…>  Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел.<…> Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила... смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь... свою (это все равно!)… Но ты выдержать не можешь, и если останешься одна, сойдешь с ума, как и я».
Но у Сони он понимания не находит.
Быть совсем один он не в силах – а дорогие ему люди его не примут, пока он в их глазах не «искупит» содеянное им. Это достаточная причина?
Для него – видимо, и это выглядит психологически достоверным.
Но разве это опровергает его теорию?
А если бы он укрепился и сумел быть один? «Я еще поборюсь».
Однако тут автор ему – самоубийство Свидригайлова, умного, ироничного до честной циничности, расхристан-ного в чувствованиях и дéланиях, столько лет жившего, по сути, лишь собой – и не ощутившего, зачем он себе нужен. Урок! 
Но чего и кому? Жил же Наполеон, и живёт себе Лужин…

6.	Продолжение «вариаций» 
     Что происходит с героем на каторге

а) Раскольников и нравственное подсознание русского народа

В остроге Раскольников «строго судил себя», но своей «ожесточённой совестью» осуждён не был (кстати о «законе совести») и «теорию» свою не «опровергает» – считает, что просто сам оказался слаб для неё. Есть те, кто «вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг». Осуждает он себя только за то, что не вынес этот шаг и сделал явку с повинною.
Есть мнение, что «непроходимая пропасть» между Ро-дионом и его «каторжными товарищами», их ненависть к нему говорит об осуждении его «нравственным подсозна-нием народа»; ни о каких «теориях» Раскольникова они понятия не имеют, но подозревают, что он «безбожник», и готовы за это убить… Думаю, если не приседать перед инстинктивной мудростью народа и учитывать опыт 20 века, понятно, что мужики просто видят в нём «социально чуждого», и этого им достаточно для отторжения героя-барина.
 А что после финального объяснения с Соней при разго-ворах Раскольникова с каторжниками они «ему отвечали ласково», это произошло по воле автора.

б) Вещий кошмар

 Потом ему снятся кошмары о эпидемии, которая охватила мир.
«…Всякий думал, что в нем в одном и заключается истина... Не могли согласиться, что считать злом, что добром. <…> Люди убивали друг друга в какой-то бессмыс-ленной злобе. <…> Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. <…> Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса».
В кошмарных снах герой видит, что экономика дезорганизована даже на элементарном уровне из-за неспособности людей хоть в чём-то друг с другом согласиться, что люди доходят до озверелого взаимопоедания…Вот что бывает, когда отстаивание человеком права на своё мнение доходит до крайности, до уничтожения «общего мнения». 

Похоже, автор пугал своего героя последствиями оголтелого индивидуализма: если каждый вот такое о себе вообразит… 
Не вообразит. Жизнь – процесс саморегулирующийся, и крайности им обрезаются. Наиболее прочно в обществе как раз наиболее «общее», что бы там кому ни грезилось. И сам Раскольников об этом, собственно, говорил Порфирию Петровичу. А «властелинам» такие кошмары неведомы и их не остановят.
«Теорию» Раскольникова этот бред не опровергает – но давит на его психику.
 Однако не только «кнут» в его апокалиптических грёзах – есть и «чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь». Может, ему «знак» послан?  

в) «Станьте солнцем»

Вспомним, что ему говорил Порфирий Петрович, убеждая прийти с повинною: 
«Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучи-телей,– если только веру или бога найдёт…Почём вы знаете: может, вас бог для чего и бережёт. .. Вам бог жизнь приготовил… Станьте солнцем, вас все и увидят».
Раскольников таки «необыкновенный человек», хотя и иначе, чем было вообразил? Похоже, так думает сам автор, когда в последних строках романа пишет, что новую жизнь его герой должен «дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом...»
Но опровергает ли это общий закон жизни людей, как его понял Раскольников? 
Можно увидеть здесь тему «двух бездн», которую считают важной для Достоевского. 
«…Мы натуры широкие... способные вмещать всевоз-можные противоположности и разом созерцать обе бездны, бездну над нами, бездну высших идеалов, и бездну под нами, бездну самого низшего и зловонного падения» 
       («Братья Карамазовы» 1878-1880).
г) «Их воскресила любовь…»

Решающим оказалось, что рядом с Родионом была Соня; «их воскресила любовь».
Любовь по Достоевскому – тема особая. Он резко разделяет «физическое» в отношениях мужчины и женщины и душевную человеческую связанность, как будто «бестелесную». 

Не вижу такое противопоставление правильным. Но здесь любовь, практически вся состоящая из со-чувствия, нужна и героям романа – для душевной взаимоподдержки, и автору – для увода Раскольникова от его представлений к тем, которыми живёт Соня и которые хочет утвердить Достоевский. Родион думает: 
«Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере...»
Именно её чувства; её религиозные убеждения, напряжённая вера в бога до сих пор были для него неубедительны: «Юродивая!» Умом теорию Раскольникова Сонечка опровергнуть не могла.

д) «Вместо диалектики наступила жизнь…»

 А на последних страницах романа Раскольников становится другим человеком.
Он не доказал себе ошибочность своей «теории» – он просто отбросил её, мучительницу. Для  Родиона она теперь не своя – как и многое в нём прошлом. И преступление его кажется ему «каким-то внешним, странным, как бы даже и не с ним случившимся фактом»… Герой не кается – в чём каяться, если всё случилось «как бы даже и не с ним»? Он вообще не осмысливал ничего – «он только чувствовал. Вместо диалектики наступила жизнь…»
Диалектика, по изначальному смыслу слова – искусство вести спор, рассуждать (Даль в своём словаре называет это «умословием»). Т.е. герой Достоевского перестал рассуждать, что-то доказывать – и начал жить чувствами. Душой, которая отторгла его «теорию»…
Такое случается. К этому привело психическое состо-яние Раскольникова сейчас – но способен ли он на это не в надрывном порыве, а окончательно?. 
Он «примкнул опять к людям», согласно авторскому замыслу?
Возможно, большинство людей и впрямь живёт не столько разумом, сколько эмоциями – но может ли мыслящий человек окончательно не «умословить»? 
С другой стороны, теми ли чувствами «человечество» живёт, к каким должен приобщиться человек, способный на «великий подвиг»? 
Вопросы, пробой ответа на которые стала «теория» Раскольникова, никуда не делись, они таки требуют осмысления – каким оно будет и составится ли у него иное представление о нравственных качествах людей вообще? На основании чего?
И финальные слова романа о некой «истории посте-пенного обновления» его героя для меня звучат очень туманно. Почему-то не думаю, что автор сам ясно её представлял.

7.  Мысли по поводу о главном

а) На чём стоит «не убий»?
 Достоевский убедительно показал, что для его героя – обострённо чувствующего, с сильным «нравственным сознанием» – и для ему подобных невозможно идти против своей натуры.  И какой из этого урок для прочих?
Соколович, герой рассказа И. А. Бунина «Петлистые уши» (1916 год), говорит о царящей в мире «самой свирепой и самой обыденной жестокости к так называемому ближнему», и из-за идущей сейчас мировой бойни люди нравственно особенно не мучаются. 
«Мучился-то, оказывается, только один Раскольников, да и то только по собственному малокровию и по воле своего злобного автора, совавшего Христа во все свои бульварные романы». И Соколочвич спокойно убивает женщину, почувствовав в этом потребность. «Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови».
Откуда «содроганию от крови» взяться в натуре человека вообще?
Существа одного вида обычно не истребляют друг друга; можно ли считать, что есть на это некий природный запрет, закреплённый эволюцией генетически?
Но лев, например, став главой прайда, истребляет детёнышей предыдущего хозяина его – и львицы не возражают. Волчица может задушить волчат другой самки, если всем вместе на одной территории не прокормиться. Инстинкт продолжения рода действует и так.
Взрослые особи друг друга обычно не истребляют. Это не так уж безопасно – истребить примерно равного тебе по силе: жизнь свою защищают отчаянно… И слабейший лучше поищет себе ещё где-нибудь то, что ему по зубам (угодья, самку), чем лезть в почти безнадёжную драку. Смертельная схватка возможна только если нельзя разойтись – иначе вид просто не мог бы существовать.
Работают инстинкты самосохранения и продолжения рода – а запрета на убийство существа своего вида нет в природе, в том числе в биологической природе человека. Он есть как норма социальная – а значит, вторичная, далеко не абсолютная.
Достоевского, и не только его, это не устраивает. Нужен гарант незыблемости основных нравственных норм – а им может быть только Бог; ибо кто ещё может дать им «верховную санкцию»?

б) Если бог есть, то всё позволено?..

Если бога нет, то всё позволено – так обозначают эту позицию Достоевского.
Хотя именно так Достоевский не говорит ни от своего имени, ни от имени какого-то героя; а есть несколько моментов в романе «Братья Карамазовы», где сказано примерно это.
Дмитрий Карамазов спрашивает, как может человек «без бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь всё позволено, всё можно делать?»
Смердяков говорит Ивану Карамазову: «…”всё позволено”. Это вы вправду меня учили-с… ибо коли бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели».
Чёрт из бреда Ивана: «…так как бога и бессмертия всё-таки нет, то новому человеку позволительно… перескочить всякую прежнюю нравственную преграду…”всё дозволено”…»  
Можно заметить: из того, что что-то считаешь необ-ходимым (вот существование Бога), не следует, что оно непременно есть, даже если тебе этого очень хочется. 
Но подойдём с другой стороны: а необходима ли вера как основа нравственности? Лев Толстой, например, в «Исповеди» (1879-82 г.) говорил о виденном им со времени его юности и до последнего:
 «По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет.  Если  и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими  его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частью встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравствен-ность большею  частью встречались в людях, признающих себя неверующими».
Что закономерно. Честность нравственной позиции за-висит от сознательности выбора её; но человеческая масса исходит скорее просто из того, что принято, положено. Потому во времена официального массового «атеизма» в целом более нравственными могут быть верующие, во времена господствующего православия – атеисты.  Дело не в вере или неверии – в жизненных целях и ценностях.
Кстати, вера в существование бога-творца может быть и оправданием агрессивности человека. 
Вот мысли преступника Алекса, героя «Заводного апельсина» Энтони Бёрджеса:
«В природе тоже непременно должны быть хищники и их жертвы, иначе всё на свете выродится и вымрет. А может быть, создавший этот мир Бог радуется, глядя на меня, гордится мной, как своим лучшим творением? И я должен сохранить своё собственное «Я»?
 Тут «всё позволено» именно потому, что бог есть и создал мир таким…

в) «На всё есть мера»?

«Теорию» Раскольникова нельзя опровергнуть, если исходить из того же, что и он: что самая желанная цель для человека – достижение социального успеха; это придаёт жизни достойный смысл. И тогда все возра-жения против его «теории» разбиваются о простую мысль о том, что хорошо всё, что этому успеху способствует, а плохо то, что ему мешает. Тогда плохо для человека только наказание за преступление, а не само оно, если успешно. Нравственные ограничения – как мы видим – не накладывают абсолютного (природ-ного или божественного) запрета на применение средств, которые считаются преступными (в какое-то время в такой-то культуре, при таком-то строе). 
А в интересах ли общества то, что делает человек – почему он должен об этом думать? Для него нужно, чтобы творимое им как-то «съедалось» обществом или же скрывалось от него. Общественная система защищает свою стабильность законами, силами правопорядка, и она тоже в своём праве, и довольно с неё.
Вспомним реакцию Раскольникова на «теорию целого кафтана», т.е. праведности стремления к личному пре-успеянию, которую Лужин излагает при знакомстве с ним. Тот учит:
«Если мне, например, до сих пор говорили: "возлюби", и я возлюблял, то что из того выходило?.. Я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы... …Возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая… себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния».
А потом Родион говорит Лужину, когда тот возмущается преступлением, убийством процентщицы:
«Да об чём вы хлопочете?.. По вашей же вышло теории!… Доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать…»
«На всё есть мера… экономическая идея ещё не есть приглашение к убийству» – высокомерно возражает Лужин; но всем ясно, что неясно, чем определяется эта «мера».
Жизненные ценности, цели должны стать иными – такими, для достижения которых не нужны, невозможны гнусные «средства»… Какими и как?
Человек живёт тем, что ему интересно, что рождает у него живые эмоции – что может быть сильнее и вкуснее вкуса к социальному успеху для человека в массе его? 
Ведь он и материально обычно очень значим, и самолюбие тешит…

г) Установки общества потребления и религия

Когда-то христианство призвало не гнаться за земными благами – но что взамен? «Радуйтесь и веселитесь, ибо велика награда ваша на небесах…» (Мф.,5,12)
То есть награда за пределами земной жизни. За что?
За ограничение агрессивной стяжательности устрем-лений (как утверждают «блаженства», получат её кроткие, милостивые, миротворцы) + за пропаганду учения Христа.
На практике же христиане и награды этой хотят, и земных благ; конечно, истинные должны учитывать ограничения (см. выше). 
Вообще религиозно-нравственные установки имеют значение скорее запретительное: чтобы люди знали меру в использовании средств для достижения социального успеха, не то бог накажет (большинство заповедей требует: не делай того-то).. А вот с представлениями о радости иных ценностей земной жизни (не о дóлгах её) хуже.

«Теория Раскольникова" неопровержима при господстве в массовом сознании ценностей потребительских («орануса», по «Generation П» В.Пелевина), и никакая религия ничего с этим не поделает, так как не предлагает взамен их живущей земной жизнью массе людей иных по сути реальных (а не виртуальных) ценностей, которыми полнокровно можно жить. 
Сама по себе та или иная вера или отсутствие её, как показывает практика, мало влияет на формирование в сознании человека представлений о жизненных ценно-стях. Достоевский даёт в руки своему герою Евангелие; пожалуй, с тем же успехом мог бы дать ему и Коран. 

д) Зайдите через тыщу лет…

А ведь было в новой истории более интересное вúдение целей и ценностей человеческой жизни: развитие личности, её творческих возможностей, способ-ности наслаждаться ими и «несъестными» богатствами мира, ради обладания которыми никого не надо давить. «Социальный успех» при этом есть оценка обществом Успеха Личности. Он не цель, а следствие; а для самой личности – средство получения бóльших возможностей заниматься тем, что ей вкусно.
Есть ли вероятность, что люди в массе своей когда-нибудь так переориентируются – или это не соответствует человеческой природе?

    К слову: евангельское выражение "блаженны нищие духом" трактуют по-разному, но никак его нельзя истол-ковать как призыв к богатству личности для создания иного вкуса именно земной жизни. И ни из чего не видно, что христианство вообще озабочено этим.

Пара цитат из братьев Стругацких.
Существующая «система воспитания ставила и ставит своей целью прежде всего и по преимуществу подготовить для общества квалифицированного, но оболваненного участника производственного процесса. Эту систему не интересуют все остальные потенции человеческого мозга, и поэтому вне производ-ственного процесса человек в массе остаётся психологически человеком пещерным, Человеком Невоспитанным». 
                                   Из книги «Хищные вещи века» (1964 г.)
– Каким видится Вам путь к Человеку Будущего?
«Мне кажется сейчас, что единственный путь – это создание Теории Воспитания Человека. Должна быть выработана методика превращения человеческого младенца, несмышлёныша в существо, разумное в самом высоком и широком смысле этого слова. Чело-вечество должно научиться  безошибочно (или хотя бы почти безошибочно) воспитывать в своих детях доброту, честность, благородство, душевную щедрость».
Из интервью с Б.Стругацким («Вопросы остаются», 1987 г.)
Не видно, зачем бы безальтернативное сейчас «обще-ство потребления» озаботилось такой задачей. Ему нужен достаточно квалифицированный производитель (подготовить его – задача  системы образования; притом хорошим образованием считается способствующее достижению коммерческого, социального успеха) и пот-ребитель произведённого (сформировать его – задача рекламы).

Хотя, оказывается, и школа должна подключиться к решению этой благородной задачи. Вот сказал же наш бывший министр Фурсенко: 
«Недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других»
Тут возникают два вопроса – возражения.
А откуда возьмутся эти другие при таком подходе? Их кто будет взращивать? Вся надежда на Корею?
Квалифицированное потребление результатов твор-ческого труда (а не просто тапочек) – это творческое использование их… неудобно и напоминать об этом.
Мы говорим – творчество, подразумеваем – личность…

Так что проблемы Раскольникова никогда не станут неактуальными, ибо цели и ценности людей во многом те же пещерные?
Впрочем, как говаривал Маяковский с осторожным оптимизмом, зайдите через тыщу лет – там поговорим.

ОГЛАВЛЕНИЕ

 «Отцы и дети»: роман, лишённый эпиграфа                 3   

 Ещё раз о «теории» Раскольникова и по поводу          45

Учебное пособие

Александр Александрович Штоль

Тургенев, Достоевский 
О некоторых произведениях классиков 
в школьном курсе русской литературы
 (из опыта чтения и преподавания)

Серия: СПЕКТР
Выпуск 2
Часть 1

Оригинал-макет подготовил А. А. Штоль

Подписано в печать 24.12.2012                                Формат 60х84/16                                                                                          
Заказ №                                                                       Усл. печ. л. 4,1             	                          
                                                                                     Уч.-изд. л. 4,9     
                                             		              Тираж 100 экз.

Редакционно-издательский центр НГУ, 
630090 Новосибирск, ул. Пирогова, 2